Правовые аксиомы, фикции и презумпции как юридические факты в системе правового регулирования

Область применения правовых аксиом и юридических фикций, по замечанию Н.И. Матузова, обширна. В системе правового регу­лирования они используются давно, но правовая природа их изуче­на недостаточно полно^[249]

Правовые аксиомы представляют собой самоочевидные ин­ституты, не требующие доказательств.

Теория и правоприменительная практика опираются на них как на доказательства, исходные начала, многократно опровержи­мые и неопровержимые. В общей теории права и отраслевых юри­дических науках таких положений много. Отдельно взятые или в совокупности они выступают юридическими фактами, порождая соответствующие юридические последствия (всякое сомнение толкуется в пользу обвиняемого или налогоплательщика, закон об­ратной силы не имеет, что не запрещено, то разрешено, один сви­детель - не свидетель и т.п.). Саратовская юридическая школа все эти аксиомы признает юридически значимыми категориями, вы­полняющими регулятивную функцию в механизме правового регу­лирования.

Другой разновидностью предположения является юридическая фикция, известная еще римскому праву (fictio - вымысел). Р. Ие­ринг характеризовал ее как «юридическую ложь, освященную не­

обходимостью»; она позволяет избегать трудностей, вместо того, чтобы преодолевать их, и представляет собой своего рода «техни­ческий обман»^[251].

Так, по римскому праву, пленный, не вернувшийся от врагов, считался мертвым с момента пленения (Ульпиан), а военноплен­ный раб - это «говорящее орудие». По доктрине его дети не имели права на наследство.

Неразработанность проблемы фикций затрудняет оценку их правовой природы, но все же дает основание согласиться с выво­дом о том, что это «реальный правовой институт... который играет и положительную и отрицательную роль»^[252]. Он использовался в советской правовой системе^[253], есть он и в российском праве.

В подходе к юридической фикции российская доктрина исхо­дит из того, что практические нужды предопределяют закрепление ее в праве, что она никому не вредит. Напротив, она полезна обще­ству и государству. В гражданском праве, например, фикцией яв­ляется признание лица безвестно отсутствующим (ст. 42 ГК РФ), объявление гражданина умершим (ст. 45 ГК РФ), признание не­движимым имуществом движущихся объектов: водных объектов, морского, воздушного, речного транспорта и др. (ст. 130 ГК РФ). Фикцией является односторонняя сделка, суверенитет, истинность судебных решений и приговоров, если они отменены или изменены

вышестоящими судебными инстанциями и др. Фикции имеют ме­сто в уголовном, гражданском и других отраслях права. Как право­вой институт они вполне оправданы. Они выполняют двуединую функцию в правовом регулировании.

С одной стороны - они юридические факты, с другой - регуля­торы общественных отношений^[254]. Так, в сфере административного права законодатель, не зная конкретной личности министра, дирек­тора, начальника и т.д., наделяет их заранее полномочиями, а ино­гда сверхполномочиями в силу того, что они предполагаются более эрудированными, интеллигентными, обладающими политическим кругозором, организаторскими способностями и т.п.

Резюмируя изложенное, можно заключить:

Правовые категории: аксиомы, фикции и презумпции - иг­

рают определенную роль в правовом регулировании. Они значимы как в законодательной, так и в правоприменительной практике. Так, аксиома как философская, математическая и правовая катего­рия определяется положением, очевидной истиной, бесспорной верой, не требующей доказательств. Методы познания обществен­ных отношений позволяют использовать истинность аксиом в пра­воприменительной практике при разрешении индивидуально­конкретных юридических дел без доказательств^[255] В науке аксиома предопределяет построение гипотез, в административной, следст­венной и судебной практике, выполняя ту же функцию, она в сово­купности с другими обстоятельствами выступает в роли юридиче­ского факта. По общему правилу логики аксиоматические положе­ния не ставятся под сомнение в силу их очевидности. Аксиома в

сфере юриспруденции, на наш взгляд, это предположение о фактах реальной действительности (жизненных обстоятельств), их адек­ватности гипотезам правовых норм (юридическим фактам). Соци­альная ценность аксиомы состоит в том, что она используется не только как доказательство, но и влияет на судьбу других юридиче­ских фактов в их сложных составах. То есть диалектика ее такова, что, используя системный подход в правоприменении, с ее помо­щью как своеобразного ориентира можно выстраивать целую сис­тему аксиом, но уже другого порядка.

Аксиома - это предположение, адекватное истине, предполо­жительность фактов, действий, событий и др. без доказательств^[256].

Аксиомы и презумпции, обладая единством и противополож­ностью, имеют сходство и различия:

обе категории принимаются за истину без доказательств; различия между ними заключаются в том, что аксиомы не­

опровержимы^[257], а презумпции, наоборот, могут опровергаться;

аксиома содержит утвердительные или общеотрицательные

суждения, представляя собой очевидные и достоверные знания.

презумпции - это предположительные знания повторяю­щихся устойчивых связей между событиями, явлениями, фактами^[259];

презумптивные положения - это знания о диалектических закономерностях фактов, о их классах и связях, единстве, проти­воречии и множестве. Презумпции предопределяют множества

фактов другого класса, подтверждая или опровергая их^[260];

содержание презумптивных предположений составляют

факты реальной действительности (жизненные обстоятельства). О.В. Левченко включает в их содержание не только факты, преду­смотренные законом, но и установленные в процессе доказывания^[261] Эта позиция требует осмысления. Диалектика фактов такова, что реально существующие жизненные обстоятельства предопределя­ют юридические факты. Между ними существуют связи. Презумп­ции, базируясь на фактах, а затем трансформируясь, сами стано­вятся фактами, но уже другого, юридического, порядка. По этой причине мы в содержание презумпций включаем все факты реаль­но существующей действительности.

Несмотря на значимость фикций в правовом регулировании, целый ряд вопросов, связанных с этой категорией, продолжает ос­таваться недостаточно исследованным. Фикции используются не только в процессе доказывания, но и в законотворчестве, что под­тверждает отечественная доктрина и правоприменительная прак­тика.

Этимологически фикция интерпретируется как вымысел, не­существующее, как догадка, выдумка, не соответствующая дейст­вительности, используемая в строго целевом назначении.

Концептуально фикция в большинстве случаев определяется как выдумка, факт или обстоятельство, не имеющие места в дейст­вительности^[262]

Несмотря на общность в подходе к правовой природе фикций, в науке существуют разночтения в основном по признаку предна­значения, формам выражения, нормативности этой категории.

Так, К.К. Панько определяет ее через призму законодательной техники как свойство нормы права^[263], и эта позиция вызвала крити­ческую оценку^[264]. В частности, его оппоненты допускают аналогич­ную трактовку этой категории, но при условии «указания на ее (нормативное предписание) исключительность»^[265] Полагаем, что здесь произошла подмена понятий юридического факта, норматив­ного предписания и фактических жизненных обстоятельств. В ка­честве аргумента приведем пример без вести пропавшего человека во время войны. Сама война порождает массу фактических жиз­ненных обстоятельств, юридических фактов, условий жизнедея­тельности членов семьи погибшего кормильца, вопросы наследст­ва, пенсионного обеспечения, раздела имущества, усыновления (удочерения) и др. Полагаем, что решение этих вопросов детер­минировало саму фикцию смерти и ее нормативное закрепление, а не исключительность нормативного предписания, как полагают некоторые ученые. Перечисленные неразрешимые факты жизнен­ных обстоятельств вне правового регулирования предопределили фиктивный юридический факт смерти. Они же - детерминанты преобразования массы жизненно важных фактов в юридически значимые категории. Целевым назначением, скажем, этой полити­ко-правовой акции является упорядочение жизненных обстоя­тельств наследников, а по большому счету стабилизация общест­венных отношений. Так нам представляется диалектика юриди­ческих фактов и сложных фактических житейских обстоятельств. Поэтому считаем интерпретацию фикций через категорию «свое­образных юридических санкций» неприемлемой^[266].

Сомнительной представляется позиция некоторых ученых по вопросу соотношения презумпций и фикций. Так, некоторые ис­следователи сделали умозаключение, согласно которому «на прак­тике трудно отграничить фикции от презумптивных положений... например, от презумпции невиновности»^[267]. М. Гурвич полагает, что фикции в силу малой вероятности тождественны презумпциям, а «правовые предположения с малой степенью вероятности не есть презумпции»^[268].

«Фиктивное положение истинным быть не может», утверждает В.К. Бабаев^[270]. Да, это так, но оно в силу социальной ценности при­равнивается к истине, выполняя свою социально значимую охра­нительную и регулятивную функцию. Контраргументом этой край­ней позиции является факт усыновления (удочерения) с обязатель­ным соблюдением его тайны. Это ведь фикция - юридический факт, основание установления семейных правоотношений. Если сторонники отрицания фикций в правовом регулировании докажут, например, несостоятельность, вредность, опасность усыновления, то их доктрина будет признана научной.

Современная правовая доктрина, по мнению К.К. Панько, ин­терпретирует правовую фикцию как прием законодательной тех­ники в виде антипода закона как его искажение^[271]. Вокруг фикции и презумпции в праве продолжается бесконечная дискуссия истин­ности и ложности презумптивных правовых норм^[272], на базе которых ученые пытаются создать теорию правовых ошибок, уповая на за­конодателя и полагая, что именно он по своей вине установил пре­зумпции (неправду, ложь) равенства перед законом неравных лю­дей, невиновности, смерти людей в случаях длительного их отсут­ствия, недееспособности, знания закона и т.п.^[273] Не включаясь в эту дискуссию, отметим лишь то, что причины юридических ошибок выходят далеко за пределы компетенции законодателя. Второе за­мечание касается толкования фикций и презумпций как приема законодательной техники. Исходя из понятия законодательной техники- как приемов, правил, процедур принятия законов, можно утверждать, что она присуща не только фикциям и презумпциям, но и принятию всех иных законопроектов. Отсюда раскрывать со­держание этих категорий через дефиницию законодательной тех­ники дискуссионно и проблематично.

В правовой системе России есть правовые нормы - фикции, презумпции, выполняющие регулятивную и охранительную функ­ции. Эти же категории, являясь основанием возникновения право­отношений, выступают в роли юридических фактов. Отсюда сле­дует вывод о том, что они в силу своего социального и функцио­нального назначения дуалистичны, в чем усматривается их право­вая природа и социальная ценность.

Таким образом, названные категории, являясь юридическими фактами, не только создают благоприятную обстановку в право­творчестве и правоприменительной практике, но и являются осно­ванием сложнейших правоотношений по защите и охране прав и законных интересов личности, общества и государства, в чем и заключается их социальная ценность.

Правонарушение - юридический факт и основание юридической ответственности

Концептуально общая теория права требует специального ана­лиза взаимосвязи юридической ответственности и правонаруше­ния. И.С. Самощенко по этому поводу заметил: «Теория государст­ва и права не может свести . свою работу к компилятивному изло­жению выводов отраслевых дисциплин об отдельных видах право­нарушений. Она должна прежде всего раскрыть социальную сущ­ность правонарушений»^[274].

В юридической науке существует концепция, признающая правонарушение разновидностью юридических фактов, являющих­ся основанием юридической ответственности. Эта концепция име­ет место не только в общей теории права, но и в отраслевых нау­ках: гражданского, административного, уголовного права^[275].

Само понятие «юридический факт», как и «правоотношение», введено в правовую науку, по утверждению ученых, В. Савиньи. В

работе «Система современного римского права» он писал: «Я на­зываю события, вызывающие возникновение или окончание право­отношений, юридическими фактами».

В российской дореволюционной общей теории права понятие юридического факта сложилось в русле формально-догматической юриспруденции, в силу чего юридический факт изначально рас­сматривался как нечто данное, исходный пункт начала правового отношения. Например, В.Ф. Тарановский считал, что «юридиче­ский факт - это всякое обстоятельство, предусматриваемое гипоте­зой юридической нормы и влекущее за собой, как следствие, воз­никновение, равно изменение или прекращение юридического от­ношения».^[276]

В общей теории права существует доктрина основания юриди­ческой ответственности, разработанная И.С. Самощенко и М.Х. Фарукшиным, где под юридическим фактом понимают «конкрет­ные жизненные обстоятельства, с которыми нормы права связыва­ют возникновение, изменение или прекращение правоотношений». Современное понимание юридического факта не претерпело осо­бых изменений. Традиционной является их концепция, правовая природа, классификация, согласно которой правоотношения рас­сматриваются как правообразующие факты - действия, связанные с волей их участников^[277]

Сторонники концепции, раскрывающей понятие правонару­шения через юридический факт, считают, что правоотношение от­ветственности возникает в момент совершения правонарушения. Основанием юридической ответственности признается единство фактического и юридического составов ответственности. Под фак­тическим основанием понимается совершение правонарушения, а в некоторых случаях - объективно противоправное деяние. Юриди­ческим основанием является наличие правовой нормы, устанавли­вающей юридическую ответственность за совершенное деяние. Отсюда следует вывод: «Основание юридической ответственности

употребляется в двух смыслах. Во-первых, как основание привле­чения к юридической ответственности. В данном смысле говорят о законе, договоре, норме права. Во-вторых, как правонарушение, за которое лицо может быть привлечено к юридической ответствен­ности. Здесь речь идет уже не о правовом, а о фактическом основа­нии»^[278].

Юридический факт как основание ответственности, представ­ляет собой сложное образование: он включает в себя не только со­вершение правонарушения - конкретные жизненные обстоятельст­ва, но и формальные моменты - наличие нормы права, которая свя­зывает возникновение правоотношения ответственности с кон­кретными жизненными обстоятельствами.

В науке уголовного права существуют представления о пре­ступлении как явлении объективной действительности и юриди­ческой абстракции - понятия «преступление» и «состав преступле­ния». Говоря о понятии преступления, имеют в виду норму права, т.е. общее понятие о преступлении (ст. 14 УК РФ). Состав преступ­лений - это «совокупность признаков, с помощью которых уголов­ный закон определяет деяние как преступное». Состав преступле­ния всегда конкретен, он представляет характеристику не преступ­ления вообще, а его определенной разновидности - хулиганство, кража, разбой и т.д.

Состав преступления - это не само преступное деяние как яв­ление объективной действительности, а система признаков, при наличии которых уголовный закон признает деяние преступным. Таким образом, состав преступления как юридическая абстракция закона в совокупности с реальным событием преступления (про­ступка) образует основание уголовной ответственности. Эта зако­номерность характерна для всех видов правонарушений и соответ­ственно их составов.

Отождествление правонарушения как явления объективной действительности, понятия правонарушения и его состава недопус­тимо в силу того, что происходящее в действительности правона­

рушение «выступает во всем многообразии своих объективных и субъективных признаков... включает как признаки, образующие состав правонарушения, так и признаки, не имеющие значения для привлечения к юридической ответственности и лежащие за преде­лами состава»^[279] В контексте общей теории права диалектика юри­дических фактов выражается в их системно-интегративных качест­вах. Речь идет об их сложных составах и соответствующих связях. Последние образуют своеобразную цепочку (спираль) в виде ос­новных, производных, отраслевых, межотраслевых (комплексных), первоклассных (конституционных), второстепенных (косвенных) и др. юридических фактов.

Признание правонарушения юридическим фактом, служащим основанием правоотношения и юридической ответственности, не раскрывает в полной мере сущности правонарушения. «В такой интерпретации, - пишет Ю.А. Денисов, - понятие правонарушения не относится к важнейшим категориям правоведения, а играет под­чиненную роль по отношению к таким понятиям, как правоотно­шение, юридическая ответственность, правопорядок, законность»^[280]

По идее И.А. Ребане, вышеизложенное понимание правонару­шения представляет собой лишь первоначальную ступень его по­знания, поскольку не отражает внутреннюю связь правонарушения и юридической ответственности, не раскрывает обусловленность существа юридической ответственности содержанием правонару­шения. «Ведь за утверждением, что совершение правонарушения (его состав) служит основанием юридической ответственности, закономерен вопрос, почему лицо, в деянии которого содержится состав правонарушения, должно нести юридическую ответствен­ность перед государством? Чем эта ответственность оправдана?» Автор ставит вопрос о внутреннем содержании юридической ответственности и в качестве такового выдвигает единство объек­тивного основания - общественной опасности правонарушения и

субъективного - способности самому определять линию своего по­ведения по принципу свободы выбора.

Позиция Ю.А. Денисова и И.А. Ребане об ограничении поня­тия правонарушения только рамками юридического факта, влеку­щего возникновение правоотношения ответственности, обедняет содержание и сущность института правонарушения. Дискуссион­ным является и то, что рассмотрение правонарушения в качестве фактического основания юридической ответственности и состава правонарушения в качестве юридического основания не совсем полно раскрывает сущность правонарушения и системные связи правонарушения и юридической ответственности.

Признание правонарушения фактическим основанием юриди­ческой ответственности базируется на выявлении его социальной сущности, основного объективного признака, главной его черты. Социальная его сущность заключается в общественной опасности. Правонарушение всегда посягает на важные ценности общества. Факт правонарушения всегда есть вызов обществу, пренебрежение его ценностями. Общественная опасность является объективным сущностным свойством правонарушения в том смысле, что «дея­ние причиняет вред обществу, интересам отдельных граждан неза­висимо от осознания данного обстоятельства законодателем»^[281]

В связи с этим нет необходимости выделять, помимо поня­тия фактического основания юридической ответственности, усло­вия и предпосылки ответственности. Условие - это начальное об­стоятельство, наличие которого создает возможность выявления иных элементов. Предпосылка - элемент, предопределивший своим появлением наличие условий. Это следующий после условия эле­мент в логической цепи, предваряющей основание. Основание - конечный и последний элемент в цепочке связей, детерминирую­щих, предопределяющих появление некоего явления^[282]

Свобода выбора человека является не субъективным основа­нием юридической ответственности, как полагает И.А. Ребане, а ее социальным условием, ибо свобода выбора является категорией

всеобщего плана, позволяющая осмыслить возможность появления социальной ответственности в целом и юридической в частности. Свобода выбора как условие юридической ответственности усмат­ривается в том, что человек, совершая правонарушение, имел воз­можность выбора между противоправным и правомерным поведе­нием. Так, Н.В. Витрук, раскрывая содержание понятия свободы воли, отмечает, что свобода выбора отражает определенную сте­пень свободы воли индивида^[283].

Предпосылки юридической ответственности обнаруживаются в признаках, характеризующих совершенное деяние как право­нарушение по признакам: общественная опасность, противоправ­ность, совершение правонарушения только людьми, виновность^[284].

Общественно опасными следует считать деяния, которые при­чинили или реально способны причинить вред общественным от­ношениям, а степень общественной опасности - критерием их де­ления на две группы: преступления и проступки. Вопрос о том, что может служить критерием для разграничения преступлений и про­ступков, остается дискуссионным. Одни ученые считают, что при разграничении преступлений и проступков следует исходить из признания всех правонарушений общественно опасными деяниями.

Другие полагают, что общественная опасность является спе­цифическим свойством только преступлений, все остальные пра­вонарушения - общественно вредные деяния.

Следует подчеркнуть, что понятие «общественная опасность» и «общественная вредность» тождественны по смысловому значе­нию.

На наш взгляд, все правонарушения общественно опасны. По­следняя может быть в большей или меньшей степени присуща раз­личным правонарушениям. Достигая определенной величины, она обусловливает качественное своеобразие деяния и позволяет отне­сти его к числу преступлений или проступков.

По мнению В. И. Курляндского, в общественной опасности следует искать основной материальный критерий разграничения уголовной и административной ответственности.

Таким образом, степень общественной опасности является критерием разграничения правонарушений на преступления и про­ступки.

Она может быть меньшей или большей: проступки характери­зуются меньшей степенью общественной опасности, а преступле­ния - большей. «Меньше», «больше» - это оценочные количествен­ные категории, влекущие за собой качественную оценку правона­рушений. На наш взгляд, видимо, верны критерии определения степени общественной опасности В. К. Бабаева: значимость регу­лируемого правом общественного отношения, ставшего объектом противоправного посягательства; размер причиненного ущерба; способ, время и место совершения противоправного деяния; лич­ность правонарушителя.

Преступления, посягающие на общественные отношения, не­однозначны, как неоднородны и общественные отношения. Одни - более, другие - менее значимы. Преступления же посягают всегда на более значимые общественные отношения.

Значимость общественного отношения - понятие относитель­ное, поскольку одно и то же отношение в различных условиях мо­жет быть неоднозначным. Так, понятием хулиганство объединяют­ся и административный проступок, и преступление. Оба вида пра­вонарушений посягают на отношения в сфере общественного по­рядка, но при определенных условиях посягательство рассматрива­ется как преступление, а в других ситуациях при отсутствии тако­вых - как проступок. Более дерзкие, циничные формы хулиганских действий представляет собой уголовно наказуемое деяние. Поэто­му одного критерия определения степени общественной опасности и правонарушения недостаточно. Необходимо учитывать и другие дополнительные признаки правонарушений.

Различают степень общественной опасности правонарушения по размеру причиненного ущерба противоправным деянием, спо­собу, времени и месту его совершения.

Личность правонарушителя также влияет на степень общест­венной опасности правонарушений. Большую общественную опас­ность представляют лица, повторно совершившие преступления (рецидивисты). Складывается этот критерий из следующих харак­теристик: признание судом лица особо опасным рецидивистом, неснятая и непогашенная судимость, состояние алкогольного или наркотического опьянения. Но может стать общественно опасной личность, неоднократно совершавшая один и тот же проступок, тогда все ее последующие правонарушения этого вида будут рас­цениваться как преступления. Так, незаконная охота является уго­ловно наказуемым деянием (ст. 258 УК РФ), если совершена после применения мер административной ответственности.

Общественная опасность, как существенный признак любого правонарушения, различается по количественному критерию - сте­пени общественной опасности. Связь между общественной опасно­стью правонарушений и их противоправностью - есть связь между социальным его содержанием и правовой формой. Государство, беря на себя обязанность признания, соблюдения и защиты прав и свобод человека и гражданина, запрещает опасные деяния. Право­нарушение изначально направлено против права. Существующий разрыв связи общественной опасности деяния и противоправности - пробел в правовом регулировании.

В РФ правонарушителями признаются только физические ли­ца, но не всякое лицо может быть признано совершившим право­нарушение, а лишь то, которое способно самостоятельно нести юридическую ответственность (деликтоспособность), которая рас­сматривается как структурный элемент правосубъектности.

Правосубъектность выполняет функцию правового эквивален­та относительно свободной воли индивида. Социальной основой правосубъектности личности служит, таким образом, относитель­но свободная воля человека.

Индивид, нарушая закон, свободен с точки зрения выбора ме­жду противоправным и правомерным поведением. Но он несвобо­ден с точки зрения исторической необходимости, так как его дей­

ствия противоречат ей, объективно выраженной в требованиях за­кона.

Правонарушение - это поведение, выраженное в противоправ­ных действиях или бездействиях. Мысли, убеждения, намерения, внешне не проявившиеся, не могут рассматриваться в качестве признака правонарушения.

Правонарушение - это виновное деяние. Вина как психическое отношение лица к совершенному деянию в качестве обязательного признака правонарушения признается далеко не всеми учеными- правоведами. Некоторые из них считают, что нет ответственности без вины, а существующая в законодательстве ответственность за невиновные объективно-противоправные деяния не является юри­дической ответственностью. Это лишь несение специального рис­ка, компенсация убытков в силу предусмотренных в законе особых оснований. Ответственность за вред, причиненный источником по­вышенной опасности, аналогична ответственности страховщика за ущерб, причиненный страховым бедствием застрахованному.

Есть и другие подходы к вине как правовой аномалии - без­винная ответственность. Правомерно ли существование ответст­венности без вины? Мы отрицаем наличие ответственности без ви­ны. Нормы национального права регулируют только сознательное волевое поведение человека. Вина же есть состояние психики че­ловека, выражающаяся в волевом и эмоциональном отношении к содеянному. Как справедливо заметил Н.С. Малеин, «сторонники безвинной ответственности искусственно вынуждены приписывать ей стимулирующие функции».

Перечисленные признаки правонарушения, образующие пред­посылки юридической ответственности, в совокупности являются ни чем иным, как фактическим основанием ответственности, т.е. юридическими фактами.

Совершенное в действительности деяние с признаками право­нарушения объективно порождает правоотношение ответственно­сти, являясь фактическим основанием юридической ответственно­сти. Для ее реализации одного фактического основания недоста­точно, необходимо юридическое признание (квалификация) со­вершенного деяния. Речь идет о юридическом основании ответст­венности, каким является состав правонарушения, представляю­

щий собой совокупность законодательно закрепленных признаков, характеризующих деяние как правонарушение. Все признаки кон­кретных проступков с точки зрения их юридического значения можно подразделить на три основные группы: квалифицирующие, т.е. такие признаки, которые включены в состав проступка и влия­ют на квалификацию деяния; признаки, оказывающие влияние на выбор санкции и ее размер, т.е. отягчающие и смягчающие обстоя­тельства; юридически безотносительные или юридически безраз­личные.

Эта классификация признаков проступков, видимо, характерна для всех видов правонарушений, образующих их состав. Послед­ний выступает как органическое единство указанных в законе при­знаков (элементов). В случае отсутствия хотя бы одного из них в целом состав правонарушения как юридическое основание ответ­ственности, а, следовательно, и сама юридическая ответственность отсутствуют.

Принято выделять следующие элементы состава правонару­шения: объект правонарушения, объективная сторона, субъект, субъективная сторона.

Объектом правонарушения являются общественные отноше­ния, на которые направлено противоправное деяние. Для решения многих спорных вопросов необходимо различать общий, родовой (специальный) и непосредственный объект правонарушений. Под общим объектом правонарушения понимают все общественные отношения, охраняемые правом. Родовым (специальным) объектом называется группа однородных общественных отношений, на ко­торые посягает правонарушитель. Например, в административном праве это общественные отношения, связанные с охраной обще­ственного порядка, торговлей, финансами и др. Непосредственный объект правонарушения - общественные отношения, которые яви­лись предметом посягательства конкретного правонарушения.

Под объективной стороной правонарушения следует понимать совокупность признаков, характеризующих внешнюю сторону конкретного деяния, посягающего на общественные отношения. Элементами объективной стороны правонарушения являются: про­тивоправное деяние (действие или бездействие); вред, причинен-

ныи деянием; причинная связь между деянием и наступившим по­следствием (вредом).

Каждое правонарушение представляет собой акт волевого по­ведения (деЙствия или бездействия). Значительная часть правона­рушений совершатся путем бездействия, оно признается неправо­мерным тогда, когда в силу предписаний закона лицо обязано было действовать. Бездействие есть невыполнение юридической обязан­ности, которую виновный имел возможность и обязан был выпол­нить. Деяние является элементом объективной стороны состава правонарушения, когда оно противоправно, то есть противоречит предписаниям юридических норм, а, следовательно, запрещено правом. Противоправность, т.е. запрещенность деяния законом, выражается трояким способом. Во-первых, путем прямых запретов. Во-вторых, путем косвенного запрета, когда в норме определяется противоправное поведение и устанавливается наказание за его со­вершение. В-третьих, путем изложения в правовой норме положи­тельного, правомерного поведения. В этом случае иной, противо­положный вариант поведения нежелателен и потому запрещен.

Вред, причиненный деянием, выражается в совокупности от­рицательных последствий правонарушения, он может иметь мате­риальный, психологический, физический и иной характер.

Причинная связь между деянием и наступившим вредом явля­ется необходимым элементом состава правонарушения. По осо­бенности конструкции объективной стороны состава правонару­шения различают материальные и формальные составы. Матери­альными являются такие, в которых в число элементов объектив­ной стороны включено наступление вредных последствий деяния. Формальными составами являются такие из них, в которых нали­чие последствий противоправного деяния не включено в число обязательных элементов состава правонарушения.

Субъективную сторону состава правонарушения составляют вина, мотив, цель. Вина как психическое отношение к содеянно­му может быть в форме умысла или неосторожности.

Уголовное законодательство в качестве самостоятельного и обязательного элемента состава преступления выделяет формы ви­ны. Вина, независимо от ее формы, является необходимым элемен­

том состава дисциплинарного проступка, служащего основанием как дисциплинарной, так и материальной ответственности.

Правонарушение и юридическая ответственность образуют ор­ганическое единство во взаимосвязи друг с другом и могут быть рассмотрены как причина (правонарушение) и следствие (юриди­ческая ответственность). Обнаружение причинно-следственной связи приводит к выводу, что правонарушение является единствен­но необходимым и достаточным основанием юридической ответ­ственности.

В системе стадий юридической ответственности момент со­вершения правонарушения знаменует собой первую стадию - ее возникновения, содержанием которой является право государства на применение санкций за совершенное деяние и обязанность пра­вонарушителя принять их. Все иные концепции возникновения юридической ответственности, обусловленные моментом заключе­ния под стражу, дачи санкции на арест (обыск, задержание), выне­сением приговора, судебного решения (постановления), помеще­нием в исправительно-трудовое учреждение, представляются дис­куссионными.