Право и государство с позиций теории систем, социального управления и теории информации

Фундаментальным критерием научности знания, начиная с XVII XVIII вв. и до настоящего времени, на мой взгляд, является исследование каких-либо явлений в системе элементов, их состав­ляющих.

Однако большинство ученых-правоведов, к сожалению, огра­ничивают свои научные исследования традиционными соб­ственно юридическими проблемами. Так, М.В. Антонов, как представляется, излишне категорично и спорно полагает: «ис­пользование данного понятия (теории систем. — В. Е.) легко может привести к сомнительным заключениям, основанным па подмене различных значений термина «система» в ходе рассу­ждений. Критический взгляд на это понятие. — пишет он. — по­зволяет увидеть его связь с небесспорными объективистскими установками в социальной философии и объяснить его убежда­ющую силу через раскрытие таких трюизмов, на которых поко­ятся аргументы о системности права». Использование в пра­воведении терминов, производных от понятия «система», чревато недопустимым упрощением понимания нормативно­го характера права, в ракурсе которого эмерджснтность, це­лостность, структурированность, функциональность, полнота

¹ См.:БертамнфиЛ. Общая теория системы: критический обзор// Исследова­ния но обшей теории систем: Со. перев. / Под общ. ред. и вст. ст. В И. Садовского, Э.Г. Юдина. М„ Прогресс, 1969. С. 23,24.

к прочие приписываемые праву системные свойства представ­ляются не объективной данностью, а возможным результатом (скорее, целью, «рациональным идеалом») упорядывающей (систематизирующей) творческой деятельности юристов»

(выделено мной.

В то же время Л. Бсрталанфи, как считают многие научные работники, — основатель теории систем, пришел к важнейшему, полагаю, общенаучному выводу: «Понятие системы в настоящее время не ограничивается теоретической сферой, а становится центральным в определенных областях прикладной науки»^{[19] [20]. Це­лостность научного исследования с позиций структурно-функ­ционального анализа традиционно рассматривалась через по­нятия структуры и функции. Системный подход к социальным явлениям противопоставляется структурно-функциональному анализу. Как справедливо подчеркивал Э.Г. Юдин, в систем­ном подходе центральным является более широкое понятие — «система», тесно связанное с рядом других понятий, например: «структура», «организация», «связь», «отношение», «элемент» и «управление»[21].}

Вместе с тем. целый ряд научных работников справедливо при­знает: универсальное понятие «система» отсутствует. Более того, В.Н. Садовский сделал вывод о том, что универсальное понятие «система» выработать и невозможно^[22]. В связи с этим, например, Э.Г. Юдин замечает: «Конструктивные функции понятие «сис­тема» выполняет только тогда, когда его употребление приводит не просто к определенному обозначению объекта, а к нетриви­альной формулировке проблемы, к построению нового предмета исследования»^[23]. Соглашаясь с такими выводами упомянутых из­вестных советских философов. XI.Н. Марченко одни из ведущих российских теоретиков права в XXI в., признает наличие различ-

пых, зачастую друг другу противоречащих, определений понятия системы и множественность ее смысловых оттенков и знаний’.

И.В. Блауберг. В.Н. Садовский и Э.Г. Юдин, анализируя теорию систем, выделяли три класса существующих совокупностей объек­тов: неорганизованные совокупности («суммативное целое»), не­органичные (просто организованные системы) и органичные сис­темы^{[24] [25] [26] [27]. Просто организованная и органичная системы имеют общие и отличающие их свойства.}

Анализируя советское право, С.С. Алексеев писал: «Советское право как система — это такое специфическое социальное явление, которое представляет собой нечто среднее, промежуточное меж­ду «просто» организованной и органичной системами»^[28]. В связи с этим следует заметить, что не только советское право, но и совре­менное внутригосударственное, и международное право, реали­зуемое в России, возможно рассматривать в рамках единой «про­сто» организованной системы, характеризующейся целостностью, связью и устойчивой структурой составляющих их элементов. По мерс противоречивого и непоследовательного, но в историче­ском масштабе поступательного развития единого экономического и правового мирового пространства «просто» организованная, еди­ная, развивающаяся и многоуровневая система принципов и норм права, содержащихся в формах национального и междупародно-

го права, реализующихся в различных государствах, в частности, в Российской Федерации, как представляется, с объективной не­обходимостью. теоретическими спорами и практическими пробле­мами неизбежно будет трансформироваться в органичную систему.

В специальной юридической литературе используются самые различные понятия, связанные со словом «система»: «правовые системы современности»¹, «правовая система...»^{[29] [30], «правовая сис­тема общества»[31] [32], «правовая система»1, «правопорядок»[33] и др. Как справедливо заметил М.И.}

К основным элементам правовой системы С.С. Алексеев отно­сил: собственно право, судебную и юридическую практику, пра­вовую идеологию, правотворчество и правоприменительную де­ятельность компетентных органов, всю совокупность правовых актов документов, в том числе нормативных, индивидуальных, интерпретационных: индивидуальные правовые предписания, ира-

воотношения (субъективные нрава и обязанности, юридические санкции)¹. В.Н. Кудрявцев. А.М. Васильев, В.П. Казимирчук рас­ширяли этот список элементов и включали в него правовые нор­мы. институты и принципы; юридические учреждения; правовое сознание и правовую культуру; правотворчество правореализацию її правопорядок^{[37] [38] [39]. Вместе с тем. отдельные ученые не ограничивают определенными элементами и сферами правовую систему. Напри­мер. В.Н. Синюков исследует российскую правовую систему в ее культурно-историческом аспекте'. Как здесь не вспомнить фразу известного персонажа из «Фауста» Гете: «Словами диспуты ведут­ся. из слов системы создаются».}

Оживленная дискуссия в юридической литературе о понятии и правовой литературе и предложения ученых были учтены за­конодателем и нашли отражение и прежде всего в Конституции РФ.

При гаком правовом регулировании и подходе специалистов не­избежно возникает риторический вопрос: возможно ли было все известные разнообразные и онтологически неоднородные соци­альные явления вносить в Конституцию РФ. являющуюся фун­даментальным видом национальных правовых актов, содержащих конституционные принципы и нормы российского права? Вместе

с тем. ученые-теоретики права продолжают размышлять и уточ­нять понятие «правовая система». Так, Н.И. Матузов признает, что под «правовой системой» следует понимать»совокупность вну­тренне согласованных, взаимосвязанных, социально однородных юридических средств (явлений)»¹ (выделено мной. — В. Е.). С его точкой зрения согласен М.И. Байтин^{[40] [41]. Однако, к сожалению, на­званные авторы оставили открытым вопрос о том. почему явления, находящиеся в одной правової! системе, должны быть только соци­ально однородными.}

В 1939 1940 гг. на страницах журнала «Советское государство и право» впервые состоялась дискуссия о системе права, которая с позиции структурно-функционального анализа была в основном сведена к делению права на отрасли^{[42] [43] [44]. В 1956-1958 гг. этот же жур­нал продолжил разговор о системе права1, критериях деления его на отрасли. В 1982 г.}

Однако данное понятие «система права» выработано весьма спорно. Во-первых, право по существу сведено только к одной его форме — российским правовым актам. Во-вторых, понятие «сис­тема» теоретически недостаточно обосновано, в действительности относится лишь к структуре н содержанию и нс ко «всему» нраву, а только к одной из его форм — российским правовым актам.

Рассматривая формы национального и международного нрава, реализующегося в государстве, как его внутреннее и внешнее выра­жение, представляется теоретически более обоснованным введение

в научный оборот понятия «система форм права*. Данная систе­ма состоит из двух подсистем — национального и международного права, образованных составляющими их элементами — соответ­ствующими формами внутригосударственного и международного нрава, и характеризуется целостностью, устойчивой структурой, взаимосвязью и взаимозависимостью составляющих ее однород­ных элементов.

Такой вывод теоретически может быть выработан в соответствии на научно обоснованной концепцией интегративного нравонони- мания. В современный период, как справедливо заметила М.В. 11с- мытина, «приверженцы различных научных концепций постепен­но приходят к общей идее о необходимости некого интегрального нравононимания, в рамках которого право рассматривается как системная ценность. Их взгляды сходятся в том, что не стоит про­тивопоставлять типы нравононимания. а следует искать точки их соприкосновения... Именно интегральное (или интегративное) правопонимание позволяет сформировать целостное представле­ние о нраве, рассматривать право во множестве проявлений и од­новременно в его единстве»’.

С позиции научно обоснованной концепции интегративно­го правопонимания дискуссионными следует признать вопросы, касающиеся сведения «всего» права, реализуемого, в частности, в Российской Федерации, только к национальным правовым ак­там, содержащим лишь нормы права, и жесткого разграничения внутригосударственного и международного права, искусственного создания «самостоятельных», «взаимодействующих» на «паритет­ной» основе отдельных систем национального и международного нрава. Представляется, теоретически более обосновано, а практи­чески необходимо исследовать «всё» право, реализующееся, на­пример. в Российской Федерации в рамках единой, развивающей­ся и многоуровневой системы форм права, состоящей из подсистем национального и международного права, образованных состав­ляющими их элементами — формами соответственно националь­ного и международного права. Думаю, в единую, развивающуюся

¹ Немытина М.В. Проблемы современного правопонимания: современные ме­тоды исследования в правоведении / Под ред. М И. Матузова и АВ Малько. Са­ратов, 2007 С. 115, 116.

и многоуровневую систему форм национального и (или) междуна­родного права, реализующегося в государстве, прежде всего объек­тивно интегрируются основополагающие (общие) принципы рос­сийского нрава, национальные правовые акты, правовые договоры, обычаи российского нрава, основополагающие (общие) принципы международного права, международные договоры и обычаи между­народного права.

Э.Г. Юдин выделял три основные характеристики систем: эле­мент, целостность и связь. В качестве элемента системы Э.Г. Юдин рассматривал далее неделимый ее компонент при данном способе расчленения, минимальный компонент системы пли максималь­ный предел се расчленения'. Классифицируя систему форм наци­онального и международного права, думаю, такими элементами возможно рассматривать формы внутригосударственного и меж­дународного права как его внутреннее или внешнее выражение.

Важнейшую роль системного подхода в процессе исследования сложных объектов отмечал еще Г. Гегель. На его взгляд, «всякое содержание получает оправдание лишь как момент целого, вне ко­торого оно есть необоснованное предположение или субъективная уверенность»². Развивая эту мысль, И.В. Блауберг и Э.Г. Юдин справедливо заметили, что понятие целостность в научном позна­нии прежде всего ориентирует научного работника в постановке проблем и выработке стратегии исследования^[46].

Исходя из данных философских позиции, право не только воз­можно. но и объективно необходимо прежде всего анализировать как целостное явление в единой, развивающейся и многоуровневой системе форм национального и международного нрава. Только при таком целостном подходе к изучению нрава возможно выделять, например, общие и специальные признаки внутригосударственно­го и международного права, тенденции их дальнейшего развития, взаимодействия, сближения и дифференциации. В то же время, например, структурно-функциональный анализ, структурализм,

как правило, отграничивается анализом структуры или функций собственно, например, закона, который Вместе с тем, «получает оправдание лишь как момент целого, вне которого оно есть необо­снованное предположение или субъективная уверенность» в от­рыве от общих проблем «целого» — системы форм национального и международного нрава, реализующегося в государстве.

Прямые и обратные связи имеют не только стратегически ори­ентирующую роль, но и являются непосредственными средствами исследования, системообразующими связями¹. Характерно, что II. Винер — основатель кибернетики — определял кибернетику как науку о процессах управления. В современный период кибер­нетика рассматривается в качестве одной из основных теорий сис­тем. применимых к социальным явлениям⁷. В основе кибернетики лежит передача информации между системой и средой — прямые и обратные связи.

При таком общенаучном подходе прежде всего необходимо обра­титься к анализу понятий «обратная связь» и «принципы обратной связи». В философской литературе принято разграничивать дан­ные понятия. «В первом случае, — писал И.И. Жуков, — обычно имеется в виду лишь канал связи в направлении от управляемого объекта к регулятору, сам же принцип обратной связи означает коррекцию в ходе управления» (выделено мной. — В. Е.у. Отсю­да следует, что принцип обратной связи — универсальный способ управления сложноорганизованными системами, обеспечивающий эффективное регулирование, посредством реализации которого происходит конкретизация концептуальных положений диалекти­ки о развитии, «самодвижении» и изменении сложных органиче­ских систем, в том числе и системы форм внутригосударственного и международного права. Анализ этого принципа способствует: де­тализации одного их высших типов причинной связи — взаимодей­ствия элементов системы, когда каждый процесс выступает и как причина и как следствие; углублению раскрытия сущности соци­ально-управленческой природы индивидуального регулирования ^{[47] [48] [49]}

общественных отношений, в том числе индивидуального судебного регулирования; исследованию роли, значения, способов и каналов воздействия, в частности, судебной практики в процессе регулиро­вания общественных отношений, а также развития внутригосудар­ственного и международного права.

Таким образом, принцип обратной связи применительно к про­блемам, затрагиваемым в данной монографии, возможно рассматри­вать как своеобразную «коррекцию», «настройку», теоретически точнее - во-первых, конкретизацию права в результате уточнения, детализации правотворческими органами, например, основопола­гающих (общих) и специальных принципов права; во-вторых, кор­рекцию правового регулирования общественных отношений в ре­зультате их индивидуального регулирования с учетом конкретных фактических обстоятельств, безусловно, в пределах принципов и норм права, содержащихся в системе форм национального и меж­дународного права, реализующихся в государстве.

Н. Випер назвал принцип обратной связи «секретом жизни», пи­сал: «обратная связь есть метод управления системой путем вклю­чения в нее результатов предшествующего выполнения ею своих задач»¹. Философской основой принципа обратной связи является отражение. Будучи активной формой проявления движения, отра­жение носит мобильный, активный характер. Исследование прин­ципа обратной связи является одним из наиболее перспективных направлений философской и правовой мысли. В специально посвя­щенной этой проблеме монографии Л. А. Петрушенко писал: «Этот принцип характеризует одно из наиболее общих и существенных свойств живого его способность самостоятельно поддерживать (в определенных пределах) нормальны!! процесс жизни и линию поведения в изменяющихся условиях, ... зависимость управления от передачи информации, ... выявляет ... момент самодвижения, присущий всей материи»'¹ (выделено мной. — В. Е.).

Необходимость исследования принципа обратной связи в про­цессе изучения, например, судебного правоприменения отмечали и советские ученые-юристы. Так, А.Б. Венгеров обоснованно заме­тил, что в процессе правового регулирования судебная практика ^{[50] [51]}

играет роль одной из форм обратной связи, сигнализирует о соци­альной эффективности правового регулирования, отражает воздей­ствие общественных отношений на правовые нормы¹. Эту позицию также разделял и С.С. Алексеев, подчеркивавший, что именно пра­ктика через механизм «обратной связи» обуславливает дальнейшее развитие содержания правового регулирования^{[52] [53].}

Таким образом, в соответствии с общенаучным принципом обратной связи и с позиции научно обоснованной концепции ин­тегративного нравопонимания право, во-первых, неизбежно долж­но повышать степень своей определенности в результате, например, конкретизации правотворческими органами основополагающих (общих), а также специальных принципов и норм права, имеющих более высокую юридическую силу; во-вторых, корректироваться в процессе индивидуального регулирования сложившихся право­отношений, например, в виде индивидуального судебного регули­рования или индивидуального договорного регулирования с целью учета конкурентных фактических обстоятельств.

Характерной чертой любой социальной системы является нали­чие в ней процессов управления, связанных с се целесообразным функционированием, обменом информацией и развитием. Это в полной мере относится и к системе форм внутригосударственно­го и международного нрава, а также к происходящим встречным процессам индивидуального регулирования общественных отно­шении (в том числе индивидуального судебного регулирования), связанным с защитой прав и правовых интересов физических и юридических лиц, обменом, с одной стороны, принципами п нор­мами нрава, содержащимися в единой системе форм национально­го и (или) международного нрава, реализующимися в государстве, с другой — правореализационной практикой.

В работах советских ученых-юристов неоднократно, но лишь в самом общем виде отмечалось, что право^[54], правоприменение^[55],

и, в частности, судебное правоприменение¹ являются объектив­но необходимыми средствами социального управления. Судеб­ное правоприменение обладает целым рядом признаков, прису­щих социальному управлению. Среди них: целенаправленное организующее регулирование общественных отношений; вы­работка и принятие с этой целью решений; связь управления с информационными процессами; необходимость дополнения «внешнего» (правового) регулирования «внутренним саморе­гулированием» (индивидуальным регулированием) в пределах принципов и норм права, содержащихся в системе форм наци­онального и международного нрава, реализующихся в государ­стве; наличие целой системы связей между правотворческими, исполнительными и судебными органами власти, антиэнтро- пийный характер управления, связь управленческих процессов с развитием системы форм внутригосударственного и междуна­родного права.

Вместе с тем, судебное правоприменение объективно отличается от иных средств социального управления. В частности, управляю­щее воздействие осуществляется только посредством прежде всего принципов и норм права, содержащихся в системе форм нацио­нального и международного права, реализующихся в государстве; деятельность органов судебной власти обеспечивается возможно­стью использования принудительной силы прежде всего государ­ства п происходит в процессуальных формах, установленных в фе­деральных законах.

Для изучения проблем социального управления важнейшее зна­чение имеет применение выводов и положений теории информа­ции. По мнению II. Винера: «Понимание общества возможно толь­ко на пути исследования сигналов и относящихся к нему средств связи, а теория управления является только частью теории ин­формации, являющейся обозначением содержания, полученного из внешнего мира в процессе нашего приспособления к нему, ме­рой организации сложной системы»^{[56] [57]. Положение о связи управле­ния и информации в юридической литературе «приобрело статус}

методологического принципа исследования сложных динамиче­ских систем»¹.

С позиции теории информации управление, в том числе и по­средством правового регулирования общественных отношений, возможно рассматривать как уменьшение неупорядоченности, энтропии, (в частности, повышение степени определенности пра­ва), достигаемое посредством обмена прескриптивной (предписы­вающей) информацией, например, принципами и нормами права, содержащимися в системе форм национального и (или) междуна­родного нрава, реализующимися в государстве, и дескриптивной (осведомительной, корректирующей) информацией, в частности, судебной практикой, способствующей индивидуальному регули­рованию и направляемой по каналам обратной связи в правотвор­ческие органы с целью дальнейшего развития принципов и норм внутригосударственного и международного права. «Окружающий нас мир. — подчёркивал Н. Винер, — это мир процесса, а не оконча­тельного. мертвого равновесия»^{[58] [59].}

Таким образом, с позиции теории информации правовое и ин­дивидуальное регулирование общественных отношений возможно рассматривать как уменьшение неупорядочности (энтропии), ко­торое достигается, во-первых, в процессе бесконечного повышения степени определенности права, в частности, в результате конкрети­зации правотворческими органами принципов и норм нрава, имею­щих более высокую юридическую силу; во-вторых, выработки эф­фективной. например, судебной практики вследствие реализации принципов и норм права, содержащихся в единой, развивающейся и многоуровневой! системе форм национального и международного права обмена прескриптивной (предписывающей) и дескрип­тивной (корректирующей) информацией.

Важное теоретическое и практическое значение имеет диффе­ренциация сфер правового и инднвидуалыюго регулирования общественных отношений. «Главным критерием такого разгра­ничения, — как в целом справедливо заметили В.В. Глазырин

и В.И. Никитинский. — может служить следующее правило: об­щие свойства объектов правового воздействия, существенные для правового регулирования данного вида общественных отношений, должны найти отражение в норме права (как правиле общего дей­ствия) (на моіі взгляд. — прежде всего в основополагающих (об­щих) принципах внутригосударственного и (или) международ­ного права и только в последующем — в специальных принципах и нормах права, конкретизированных в соответствии с основопо­лагающими (общими) принципами нрава) индивидуальные же ха­рактеристики объектов... отражаются на уровне правоприменения путем предоставления законом соответствующих возможностей для усмотрения правоприменителя»^[60] (с моей точки зрения, теоре­тически точнее — индивидуального регулирования общественных отношений).

Рассматривая управленческую природу правоприменения, необ­ходимо также подчеркнуть недостаточность, во-первых, правового регулирования общественных отношений с позиции юридического позитивизма посредством применения только норм права, вырабо­танных лишь органами государственной власти: объективную не­обходимость применения принципов и норм права, содержащихся в единой, развивающейся и многоуровневой системе форм наци­онального и международного права с позиции научно обоснован­ной концепции интегративного правопонимання: во-вторых. недо­статочность правового регулирования общественных отношений, н необходимость его коррекции «внутренним саморегулировани­ем», индивидуальным регулированием общественных отношении. Такой вывод убедительно подтверждается в случае применения общих законов управления в процессе анализа проблем, например, судебного правоприменения. Так, закон необходимого разнообра­зия позволяет определять степень (меру) требуемого разнообразия принципов и норм права, содержащихся в системе форм националь­ного и международного права, реализующихся в государстве, в их отношении с опосредуемыми развивающимися и многообразными общественными отношениями. Ибо, согласно У. Эшби, сформули­ровавшему этот закон, степень разнообразия управляющей подси­

стемы должна быть нс меньше степени разнообразия управляемой подсистемы, поскольку «...только разнообразие может уничтожить разнообразие»¹.

Отсюда принципы и нормы нрава, содержащиеся в системе форм национального и международного нрава, реализующиеся в госу­дарстве. с объективной необходимостью должны предусматривать все богатство индивидуализированных и конкретных фактических отношений. Однако в действительности ото даже теоретически недостижимо. В связи с этим возникает необходимость в таких «компенсаторных» правовых средствах, как индивидуальное регу­лирование общественных отношений и выработка в его процессе различных видов неправа, например, судебных актов.

С? учетом необходимости разграничения правового и индивиду­ального регулирования общественных отношений представляется теоретически недостаточно обоснованным вывод С.С. Алексеева, полагавшего: «Право — это не только структурно сложная, дина­мическая система, но и система в известной степени «саморегули­рующаяся» и «самонастраивающаяся»-’. Исходя из интегративного правопонпмания и учитывая изложенные общенаучные и теорети­ческие выводы, возможно уточнить вывод С.С. Алексеева. С одной стороны, с позиций теории информации и научно обоснованной концепции интегративного правопонпмания, исследуя процессы энтропии (уменьшения псу порядочности), происходящие в праве, в результате объективно неизбежного повышения степени опреде­ленности права, с таким мнением С.С. Алексеева можно согласить­ся только в «известной степени». Вместе с тем, с другой стороны, в большей степени принципы и нормы права «настраиваются» в процессе индивидуального регулирования сложившихся право­отношений между конкретными лицами, преодоления пробелов и коллизий в системе форм национального и международного пра­ва. реализующихся в государстве, и анализа индивидуальных осо­бенностей фактических отношений.

В связи с исследованием систем с позиции передачи информации по каналам прямой и обратной возникло понятие «гомеостазис». Понятие «гомеостаз» произошло от слов «гомсо» — постоянный, ^{[61] [62]}

и гр. «stasis» — состояние, т. с. состояние неподвижности. Данное понятие применил американский физиолог Уолтер Кеннан в ходе описания процессов, происходящих в биологическом организме. Гомеостазис, но У. Кеннону, означает относительное динамическое постоянство состава и свойств среды и устойчивость основных фи­зиологических функций организма человека, животных и расте­ний^[63].

При таком фундаментальном общенаучном подходе гомеоста­зис правоотношений прежде всего можно рассматривать как под­вижное и устойчивое равновесие, устанавливающееся в результате взаи.модеііствпя встречных и взаимодополняющих процессов, про­исходящих в правовом и индивидуальном регулировании общест­венных отношений с целью достижения их устойчивого и динами­ческого постоянства. Так. в правовом регулировании неизбежно и непрерывно происходят процессы повышения степени опреде­ленности права, например, конкретизации основополагающих (об­щих) и специальных принципов, а также норм права, имеющих более высокую юридическую силу. В процессах индивидуального регулирования общественных отношений, например, выявляются пробелы и коллизии в праве, требующие своего устранения право­творческими органами.

Краткий анализ правового и индивидуального регулирования общественных отношений с общенаучных позиций, прежде всего исходя из положений общей теории систем, социального управле­ния и теории информации, позволяет сделать следующие общие выводы.

1. Изучение права, государства и других правовых явлений с об­щенаучных позиций предоставляет возможность реализовывать нетрадиционную, принципиально иную стратегию научных иссле­дований.

2. Общенаучный подход, примененный к анализу права в дан­ном параграфе монографии, позволяет выделять и разрабатывать качественно другие научные проблемы, в частности, элементов си­стемы права, ее целостности, прямых и обратных связей, а также новые свойства права, не присущие ее отдельным элементам.

Перефразируя процитированное выше высказывание Г. Геге­ля с позиции научно обоснованной концепции интегративного правопонимання, следует признать: всякая форма национального и (или) международного права получает свое «оправдание» лишь как «момент целого», вне которого она есть «необоснованное пред­положение или субъективная уверенность». При таком общенауч­ном подходе взаимосвязанные и взаимодополняющие процессы как правотворчества и реализации права, так и исследования от­дельных правовых явлений, в том числе элементов и форм наци­онального и (пли) международного права, должны происходить как «моменты целого», т. е. не изолированно и самостоятельно, а прежде всего в рамках единой, развивающейся и многоуровневой системы форм национального и (или) международного права, реа­лизующегося в государстве.

1.2. Суд в системе органов государственной власти

Разделение властей — одна из сложнейших и важнейших теоре­тических и практических проблем, имеющая свою многовековую историю, как периодического развития, так и контрразвития, на­пример, отмены законов, устанавливающих право граждан на су­дебную защиту от неправовых действий (бездействия) должност­ных лиц и правовых актов нравотворческих и исполнительных органов государственной власти. Идея разграничения деятельнос­ти государственных органов в самом общем виде высказывалась еще античными мыслителями Платоном. Аристотелем. Полибием, Ликургом и др. Д. Лильберн (1614 1657 гг.) — одни из первых мы­слителен, настаивавших на необходимости разделения властей на правотворческую, исполнительную и судебную в целях гарантии реализации права и предупреждения возможных злоупотреблений в государстве. Лишь втом случае, считал он, когда эти власти будут осуществляться различными органами и лицами, можно уничто­жить произвол и обеспечить прочность самого правления*.

Основоположниками классического варианта теории разделе­ния властей в специальной литературе называют Джона Локка

и Шарля Монтескье. Однако Д. Локк считал необходимым разде­ление только правотворческой, исполнительной и федеративной (регулирующей отношения с другими государствами) властей. При этом он подчеркивал: все подчиняется правотворческой влас­ти. поскольку «тот выше, кто предписывает законы»¹. В отличие от Д. Локка Ш. Монтескье выделял среди органов государственной власти и судебную власть. В то же время он считал, что судебная власть должна быть доверена нс специальному государственному органу, а выборным лицам из парода, привлекаемым к отправле­нию правосудия только на определенное время. «Таким образом, полагал 111. Монтескье, судебная власть, столь страшная для лю­дей, нс будет связана ин с известной профессией, пи с известным положением; она станет... невидимой и как бы не существующей»^!. При таком теоретическом подходе III. Монтескье сделал вывод: «Судебная власть в известном смысле как бы совсем не власть: из трех властей... власть судебная некоторым образом есть ничто»^{[64] [65] [66], «судьи суть... не что иное, как уста, произносящие слова закона»1. Вместе с тем, действительной заслугой Ш. Монтескье является раз­работка идей равновесия и системы «сдержек и противовесов» пра­вотворческих и исполнительных органов государственной власти. В отличие от Д. Локка III. Монтескье, как показал весь последую­щий мировой опыт, обосновано и убедительно подчеркивал необ­ходимость динамического равновесия, независимости и обособле­ния правотворческих и исполнительных органов государственной власти. Последователи III. Монтескье прежде всего почитают свое­го кумира как родоначальника теории разделения властей.}

Ж.-Ж. Руссо с позиции неотчуждаемого, единого и неделимого народного суверенитета критиковал идею Ш. Монтескье о разде­лении властей, результат взаимного сдерживания обособленных властей видел лишь в раздроблении государства; он один из пер­вых отмечал необходимость разделения нс властей, а государствен­ных функций. Якобинцы в лице М. Робеспьера считали равновесие властей «химерой». В якобинской Конституции Франции 1793 г.

разделение властей прямо отрицалось. Однако уже Конституция Франции 1795 г. разделение властей определила как «первое усло­вие свободного правления», «вечный закон», без которого «общест­венный порядок не может быть характеризован»¹.

При создании американской Конституции 1787 г. первоначаль­но за основу был взят вариант разделения властей, предложенный Д. Локком. Спустя уже непродолжительное время «все полномо­чия управления законодательные, исполнительные и судебные, как подчеркивал И. Джефферсон, оказались у законодательного корпуса. Концентрация их в одних и тех же руках является совер­шенно точным определением деспотического Правительства. Сто семьдесят три деспота, безусловно, являются такими же угнетате­лями. как и один» '. В связи с отторжением практикой локковской модели разделения властей авторами американской Конституции была взята за основу усовершенствования система III. Монтескье. Основополагающим принципом стало не только горизонтальное, но и вертикальное разделение властей (федерация-штаты). В де­тально разработанную систему «сдержек и противовесов» были заложены следующие основополагающие принципы: различные источники формирования и несовпадающий срок полномочий органов государственной власти, создание разнообразных инсти­тутов «снятия» диктаторских поползновений различных органов госуда рстве иной власті і.

Жесткие рамки абсолютной монархии в России длительное вре­мя не способствовали теоретическому исследованию и практиче­ской реализации идеи разделения властей, особенно ее наиболее радикальных положений о равновесии и сдерживании, вынуждали ученых занимать компромиссную позицию. Весьма характерной была точка зрения Н.М. Коркунова: «Русские дореволюционные юристы обратили внимание на невозможность употребления по­нятия «делимость» власти: правильнее говоря о распределении от­дельных функций государственной власти»^{[67] [68] [69]. Однако 29 сентября 1862 г. в Основных положениях судоустройства в России впервые}

была законодательно закреплена идея разделения нс функций, а властей: «Власть судебная отделяется от исполнительной, адми­нистративной и законодательной»¹.

В конце XIX — начале XX вв. многие прогрессивные русские ученые начали активно поддерживать идею выделения в судах специализации по рассмотрению споров граждан с публичной администрацией либо создания административных судов. Так, В.Ф. Дерюжинскип подчеркивал: «В качестве гарантии закон­ности в управлений административные суды, с их особенным устройством, определенной компетенцией н известными форма­ми производства в них, являются результатом новейшего периода в развитии европейских государств»^{[70] [71]. Незадолго до Февральской революции 1917 г. в составе Правительственного Сената первый Судебный департамент получил некоторые полномочия по рассмо­трению административных споров.}

Постановлением от 30 мая 1917 г. Временное правительство утвердило Положение о судах по административным делам, вво­дившееся в действие с 1 июня 1917 г. IO.I1. Старилов справедливо отмечает: «При эволюционном развитии российской истории в на­чале XX в. стала бы очевидной необходимость создания в России административных судов как полнокровных судебных органов, разрешающих споры в сфере публичного управления»^{[72] [73].}

Классики марксизма-ленинизма вслед за Ж.-Ж. Руссо и М. Ро­беспьером не поддерживали идею разделения властей. «Комму­на, писал К. Маркс, — должна быть не парламентарной, а работа­ющей корпорацией, в одно и то же время и законодательствующей и исполняющей законы»¹. Развивая данную мысль, Ф. Энгельс уточнял: «Разделение властей, которое... рассматривают как свя­щенный и неприкосновенный принцип, на самом деле есть не что иное, как прозаическое деловое разделение труда...»^[74]. Аналогичную

позицию занимал и В.И. Ленин, полагавший, что советская власть дает возможность «соединить в лице выборных представителей народа и законодательную функцию и исполнение законов»¹. При таком подходе В.И. Ленин утверждал: «Новый суд нужен прежде всего для борьбы против эксплуататоров... роль суда: и устрашение и воспитание»^{[75] [76].}

Вместе с тем. идея создания судов по административным делам обсуждалась и в начале советского периода. Как справедливо отмс­тил В. И. Радченко, «...менее известном остается третья попытка уч­редить органы административной юстиции уже в советское время. В 1918 году Наркомат Госконтроля подготовил проект ее органи­зации в РСФСР. В начате 20-х годов институтом советского права по заданию наркомата юстиции также был разработан соответству­ющий проект закона, предусматривающий образование Верховно­го административного суда и соответствующих судов в губерниях и областях. Однако в дальнейшем возобладала прямо противопо­ложная точка зрения. Опа заключалась в том. что аппарат проле­тарского государства, в отличие от буржуазною, работает исклю­чительно в интересах трудящихся, и следовательно, вмешательство судов в его деятельность будет только мешать ему в работе на благо человека труда»^{[77] [78]. В специальной литературе вновь стала господст­вовать идея разделения труда и функций государства, отрицание возможности и необходимости разделения властей1.}

Не оспаривая необходимость и возможность самостоятельного ис­следования компетенции и функций государственных органов, как представляется, разделение властей и разделение труда как в теоре­тическом. так и в практическом плане являются самостоятельными и различными научными и практическими проблемами. С позиции языкового толкования «функция» это «обязанность, круг деятель­ности, назначение, роль»^[79]; «компетенция» — «круг чьих-нибудь пол-

иомочий, прав»¹. В то же время «власть» это «право н возможность распоряжаться кем-чем-нибудь, подчинять своей воле»^{[80] [81] [82].}

В современный период разделение властей принято рассматри­вать в качестве обязательного признака правового государства. Так, германский государствовед К. Хессе теорию разделения вла­стей называет основным организационным началом конституи­рования государственной власти, ее рационализации, стабилизи­рования. ограничения и контроля¹. В дальнейшем только фашизм и отдельные авторитарные режимы в XX в. на Западе игнориро­вали принцип разделения властей, являющийся одним из средств обеспечения демократии^{[83] [84].}

Весьма характерна переоценка доктрины разделения властей в Великобритании. Так. по мнению Н.У. Варбера, «большинство исследователей, писавших о британской Конституции до 1990 г., высказывали изрядный скептицизм относительно применимости данной доктрины к конституции. Возражения выдвигались на двух уровнях. Прежде всего утверждалось, что принцип РВ (раз­деления властей — авт.) не должен применяться к конституциям парламентского типа, поскольку в основе парламентских сис­тем лежал принцип слияния, а не разделения властей (выделено мной. — В. Е.)... первая группа возражений заключалась в простом утверждении, что разделение властей неприменимо к британской конституции. Вторая группа возражений (более фундаментально­го порядка) подвергла сомнению безупречность принципа разделе­ния властей как такового. Утверждалось, что разделение властей основывается на ошибке: не существует естественного разделения властей между тремя ветвями государственной власти. Согласно радикальным возражениям фактически нс существует разделения между законодательной, судебной и исполнительной властью. Со­гласно более умеренным взглядам — это разделение весьма размы­то’’. Например, Джоффри Маршалл теоретически весьма неопреде­

ленно, но чрезмерно категорично утверждал: разделение властей представляет собой «пеструю, беспорядочную смесь (jumbled) аргументов в пользу политики, которую следует поддержать или отвергнуть но другим причинам»'(выделено мной. — Б. Е.).

Весьма показательно, что, во-первых, ио признанию самого Н.У. Барбера, первая группа возражений «заключалась в простом утверждении, что разделение властей неприменимо к британской конституции». Во-вторых, вторая группа возражений, как полагает Н.У. Барбер, «более фундаментального порядка», свелась к «со­мнению» «в безупречности принципа разделения властей как тако­вого»: утверждению, что фактически «не существует естественного разделения властей между тремя ветвями государственной влас­ти». К сожалению, в данном случае британские исследователи (как и многие российские ученые) дискуссионно допускают подмену теоретических аргументов на действительно имеющие место опре­деленные фактические обстоятельства. R-третьих, в указанной выше цитате Д. Маршалла спорно применяется понятие «ветви го­сударственной власти». Вместе с тем. доктрина разделения властей предполагает разделение «органов государственной власти».

В то же время, как признает Н.У. Барбер. «... в более поздних работах принцип разделения властей рассматривается как общий принцип конституционализма, применимый ко всем конституци­ям во все времена»^{[85] [86]. Например, в работе Э. Бэрепдта «Разделение властей и конституционное правление», опубликованной в 1995 г., утверждается, что задача принципа разделения властей — это за­щита свободы индивида, поскольку благодаря РВ ставятся препят­ствия на пути тирании и деспотии со стороны государства»[87].}

Ярким практическим подтверждением переоценки в конце XX в начале XXI в. доктрины разделения властей в Великобритании является конституционная реформа, связанная с отменой судеб­ной функции Палаты лордов п созданием Верховного суда. В соот­ветствии с Актом о конституционной реформе 2005 г. был создан новый Верховный суд. отделенный от законодательных и испол­нительных органов государственной власти и состоящий из судей,

нс являющихся членами Палаты лордов. По справедливому заклю­чению Н.У. Барбера, «создание Верховного суда и изменение роли лорда-канцлера рассматривается в качестве наиболее важных ша­гов па пути к разделению властей...»^[88].

В современной специальной литературе выделяют две основные модели разделения властей: «гибкую-» и «жесткую». Первая из них основывается на идеях Д. Локка о тесном взаимодействии властен при верховенстве одной из них и характерна для государств с пар­ламентской формой правления. Вторая модель основывается на концепции Ш. Монтескье и его последователей о равновесии, неза­висимости и взаимном сдерживании властей.

Традиционно зарубежные и российские специалисты, как пра­вило, рассматривают только собственные отраслевые теоретиче­ские п практические проблемы, а также специальные вопросы су­доустройства, судопроизводства, обеспечения деятельности судов и т. п. Вместе с тем, исходя из концепции разделения властей, пред­ставляется необходимым прежде всего исследовать теоретические и практические проблемы взаимоограничсния, сдерживания и раз­граничения компетенции суда и других органов государственной власти. С позиции теории систем целенаправленный анализ дея­тельности каждого элемента системы в отдельности является не­обходимым и важным, но недостаточным. Для выяснения сущест­венных характеристик какого-либо органа государственной власти необходимо установить его место и роль в системе нравотворче­ских. исполнительных и судебных органов государственной влас­ти. Философы убедительно отмечают стремительный рост удель­ного веса синтеза, проявляющегося в переходе от дисциплинарного к проблемному способу постановки и решения задач².

Применение категорий системного анализа вызывается необхо­димостью исследования правовых явлений, в том числе органов государственной власти, в целом, в рамках системы федеральных органов государственной власти России. При таком общенауч­ном подходе к исследованию правовых явлений уже нельзя огра­ничиваться только собственно разделением функций органов

государственной власти. С объективной необходимостью как в те­оретическом, так и в практическом плане прежде всего следует акцентировать внимание на анализе системы органов государст­венной власти в целом, изучении проблем взаимовлияния, взаи­мосвязи, сдерживания и взаимоограинчення правотворческих, ис­полнительных и судебных органов государственной власти.

В связи с этим в процессе изучения места и роли суда в системе органов государственной власти возможно исследовать правовые проблемы, остающиеся при традиционных методах анализа вис поля зрения научных работников, втом числе, проблемы активной роли суда в процессе индивидуального судебного регулирования общественных отношений, например, толкования и преодоления коллизий между принципами и нормами права, применения отно­сительно определенных и диспозитивных норм права, преодоле­ния пробелов в международном и внутригосударственном в праве. Следует подчеркнуть, что в системе органов государственной влас­ти составляющие се элементы (органы государственной власти) не способны к самостоятельному, «изолированному» существова­нию; с объективной необходимостью они обеспечивают взаимное сдерживание, функционирование и развитие. Важным показателем целостности системы органов государственной власти является мера свободы элементов, ее составляющих, поскольку они обла­дают и относительной самостоятельностью. Специфика системы органов государственной власти не ограничивается собственно ее элементами; прежде всего она характеризуется прямыми и обрат­ными связями и отношениями между ними.

С позиции теории систем органы государственной власти долж­ны быть независимы друг от друга, «равновесны», обеспечивать взаимное сдерживание. Данные цели достигаются посредством закрепления в конституциях государств и реализации на практи­ке «сдержек и противовесов». III. Монтескье справедливо отмечал: « Политическая свобода может быть обнаружена только там. где нет злоупотребления властью. Однако многолетний опыт показывает..., что каждый человек, наделенный властью, склонен злоупотреблять сю и удерживать власть в своих руках до последней возможности... Для ioio чтобы предупредить подобное злоупотребление властью, необходимо... чтобы одна власть сдерживала другую... Наступает

конец всему, если одно и то же лицо или орган... станет осуществ­лять все три власти»’.

Классическое понимание процесса применения права с позиции юридического позитивизма заключается в подведении обществен­ных отношений под абстрактные нормы права ио методу логиче­ского умозаключения — силлогизма, в котором роль большей по­сылки играет «право», а точнее, прежде всего «законодательство» (правовые акты), а меньшей конкретный казус. Как представ­ляется. такое понимание сущности правоприменения не отражает всей действительной глубины и сложности реальной правоприме­нительной деятельности судей, нс соответствует основополагаю­щим положениям теории систем.

Рассматривая судебное правоприменение с позиции системного анализа и научно обоснованной концепции интегративного право- понимания. необходимо исследовать объективно происходящие процессы не только взаимного сдерживания, ио и взаимодействия, в определенных пределах коррекции и саморегуляции, а также вли­яния на процессы правоприменения и правообразования. Право­применительные процессы коррекции п относительной «саморегу­ляции», индивидуального судебного регулирования общественных отношений, происходящие, например, в результате толкования принципов и норм нрава (уяснения для себя и разъяснения для других); преодоления в процессе рассмотрения уголовных и гра­жданских дел коллизий (противоречий) между принципами н нор­мами права; применения относительно определенных норм права (прежде всего содержащих оценочные понятия, например, «значи­тельный ущерб», «уважительные причины» и т. д.) н диспозитив­ных норм права; преодоления в процессе судебного правопримене­ния пробелов в праве.

Системный подход позволяет научно обосновать глубинные процессы не только взаимного сдерживания, но также и коррек­ции, относительной «саморегуляции», реально происходящие в ходе индивидуального судебного регулирования общественных отношений. Если проследить логическую последовательность действий судей, то, во-первых, судья прежде всего должен уяснять

¹ Montesquieu Ch L Esprit des lois. Geneva, 1748 P. 193. Ch. XI P 3-6.

для себя принципы и нормы права и разъяснять, толковать их для других. Во-вторых, уяснив и разъяснив действительный смысл принципов и норм права, судья может обнаружить и иные прин­ципы и нормы права, коллидирующие с истолкованными им прин­ципами и нормами права. В этих случаях он должен преодолевать коллизии (противоречия) между ними. В-третьих, так как правот­ворческие органы нередко принимают альтернативные и факуль­тативные нормы права, судья с учетом фактических обстоятельств дела должен выбирать принципы или нормы нрава, подлежащие применению в данном деле. В-четвертых, многие нормы нрава со­держат оценочные понятия, которые должны быть истолкованы судьями применительно к фактическим обстоятельствам дела, на­пример, к материальному положению сторон, состоянию здоровья участников судебного процесса и т. д. (нс произвольно, а с учетом конкретных фактических обстоятельств). В-пятых, достаточно ча­сто. например, в национальных правовых актах имеются пробелы, которые судья должен преодолевать при рассмотрении конкрет­ных споров, в частности, посредством аналогии закона или меж­отраслевой аналогии закона.

Отдельные специалисты рассматривают толкование принципов и норм нрава, преодоление коллизий между принципами и норма­ми права, применение альтернативных, факультативных, относи­тельно определенных и диспозитивных норм нрава, преодоление судьями пробелов, например, в правовых актах «нежелательны­ми» либо «нетипичными» явлениями. В действительности инди­видуальное судебное регулирование общественных отношений явление «желательное» и типичное, объективно необходимое и не­избежное. поскольку даже теоретически невозможно абсолютно урегулировать нормами права все многообразие постоянно разви­вающихся и изменяющихся общественных отношений. «Диалек­тически противоречивый исторический процесс взаимодействия норм права и фактических общественных отношений весьма нео­пределенно и дискуссионно предполагал А.П. Дудин, — включает в себя как процесс правового регулирования, так и встречный про­цесс правообразования»’.

' /Іудин Л II Диалектика правоотношения Саратов. 1983. С. 57.

С позиции теории разделения властей диалектически проти­воречивый исторический процесс «взаимодействия» принципов и норм нрава с фактическими общественными отношениями (точ­нее, правового регулирования фактических общественных отно­шений) включает в себя не только процессы собственно правового регулирования, но также и объективно неизбежные процессы, как правообразовання. например, повышения степени определенности права посредством его конкретизации правотворческими органа­ми. так и инднвидуалыюго регулирования общественных отноше­ний с учетом фактических обстоятельств и в пределах принципов и норм права, содержащихся в единой, развивающейся и многоу­ровневой системе форм национального и международного права.

Например, Конституционный Суд Российской Федерации в По­становлении от 8 нюня 2015 г. № 14-П, по делу о проверке консти­туционности части первой статьи 256 Гражданского процессуаль­ного кодекса Российской Федерации в связи с жалобой гражданки Т. К. Романовой^[89] установил, что вступившим в законную силу реше­нием Ленинского районного суда г. Чебоксары Чувашской Респу­блики от 5 июля 2012 г. было удовлетворено требование Т.И. Рома­новой о признании незаконным постановления Государственного совета Чувашской Республики от 22 марта 2011 г. Хе 793 «О до­срочном прекращении полномочий депутата Государственного Со­вета Чувашской Республики Романовой Т.И.»

Впоследствии Т.И. Романова обратилась в суд с требованием о компенсации морального вреда в размере 3 млн руб., причиненно­го незаконным решением Государственного совета Чувашской Ре­спублики о досрочном лишении ее полномочий депутата. Решением Ленинского районного суда г. Чебоксары Чувашской Республики от 20 сентября 2013 г. пековые требования были удовлетворены ча­стично, и с Государственного Совета Чувашской Республики в ее пользу взыскано в качестве компенсации морального вреда 100 тыс. рублей. Однако апелляционным определением судебной коллеги­ей по гражданским делам Верховного суда Чувашской Республики от 18 декабря 2013 г. данное решение было отменено и по делу вы­несено новое решение об отказе в удовлетворении указанных иско­

вых требований со ссылкой на то, что на требования о компенсации морального вреда, причиненного незаконными решениями, дей­ствиями (бездействиями) органа государственной власти, органа местного самоуправления, должностного лица, государственного или муниципального служащего, распространяется трехмесячный срок для обращения гражданина в суд, установленный ч. 1 ст. 256 ГПК Российской Федерации, которая Т.И. Романовой была нару­шена. Судебный акт апелляционной инстанции не был отменен по­следующими судебными инстанциями.

В то же время Конституционный Суд Российской Федерации в анализируемом постановлении подчеркнул: сам факт удов­летворения судом требования о признании решений, действия (бездействия) органов публичной власти и их должностных лиц, повлекших причинение морального вреда, незаконными означа­ет, что «...у суда отсутствовали основания для отказа в удовлет­ворении соответствующего требования по причине нарушения срока обращения в суд, предусмотренного ч. 1 ст. 256 ГПК РФ. Сам же по себе иск о компенсации морального вреда относится к требованиям о защите личных неимущественных прав и других нематериальных благ, на которые в силу ст. 208 ГК РФ исковая давность не распространяется, кроме случаев, предусмотренных законом. При этом закон не предусматривает, что при обращении заинтересованного лица с иском о компенсации морального вреда, причиненного неправомерными решениями, действиями (бездей­ствиями) органов местного самоуправления, должностных лиц, государственных или муниципальных служащих, после вступле­ния в законную силу решения суда, признавшего эти решения или действия (бездействия) незаконными, в исключение из общего правила, закрепленного ст. 208 ГК РФ для требований о компен­сации морального вреда, устанавливаются специальные сроки для обращения в суд»¹.

Следовательно, Конституционный Суд в результате индивиду­ального судебного регулирования сложившихся конкретных пра­воотношений в виде толкования норм права, содержащихся в ГК РФ и ГПК РФ, установил: в кодексах отсутствует коллизия меж­

ду общей н специальной нормами, поскольку специальной нормы права нет. В -пой связи подлежала применению общая норма пра­ва — ст. 208 ГК РФ, не предусматривающая сроков исковой давно­сти к требованиям о защите личных неимущественных прав и дру­гих материальных благ. При таком правовом и индивидуальном судебном регулировании общественных отношений требование Т.И. Романовой о компенсации морального вреда подлежало удов­летворению в размере, установленном судом.

Таким образом, система органов государственной власти в ре­зультате встречных процессов правового и индивидуального регу­лирования сложившихся фактических правоотношений на практи­ке должна поддерживаться в состоянии подвижного равновесия, гомеостазиса, относительного саморегулирования, безусловно, в пределах принципов и норм нрава, содержащихся в единой, развивающейся и многоуровневой системе форм национального и международного права, реализующихся в государстве.

При таком общенаучном подходе теоретические и практические вопросы права и государства необходимо исследовать прежде всего с позиции теории систем, а суд — как элемент системы органов го­сударственной власти. Отсюда эти проблемы, в том числе и адми­нистративного правосудия, можно рассматривать не сами по себе, а с позиции взанмоограничеиня и взаимовлияния федеральных органов государственной власти. В результате возможен общена­учный анализ ограничения излишних степеней свободы федераль­ных органов государственной власти, снижающих эффективность правотворческой и правоприменительной деятельности, в конеч­ном итоге приводящих к нарушению прав и правовых интересов граждан и юридических лиц. Отсюда право можно рассматривать как своеобразную «свободу в несвободе» не только физических и юридических лиц, но также и федеральных органов государст­венной власти. При таком подходе система федеральных органов государственной власти будет находиться в состоянии эффектив­ного подвижного равновесия, гомеостазиса, а федеральные органы государственной власти — взаимосдерживаиия и взаимоограниче- ння.

Таким образом, представляется теоретически недостаточным, а практически неэффективным сводить проблемы, например, ад­

министративного права только к собственным отраслевым вопро­сам материального административного права и административно­го судопроизводства: их необходимо исследовать глубже, не только с позиции общей теории права, ио и с учетом общенаучных знаний, в частности, теории систем.

В юридической литературе с позиции юридического позитивиз­ма активно анализируются определения понятий «нормоконтроль» и «судебный контроль»¹. Отдельные авторы весьма справедливо их критикуют^{[90] [91]. На самом деле, во-первых, в принятых национальных правовых актах имеются не только «нормы права», но и «прин­ципы права»: во-вторых, в действительности суд «контролирует» нс нормы права — результат работы прежде всего правотворческих органов, а органы правотворческой и исполнительной государст­венной власти, принимающие правовые акты. Отсюда то, что в спе­циальной литературе обычно определяется как «нормоконтроль» или «судебный контроль», на мой взгляд, с позиции теории систем было бы более обоснованно рассматривать как объективно необ­ходимый и непрерывный процесс коррекции, взаимного влияния и сдерживания правотворческих, судебных и исполнительных ор­ганов государственной власти посредством прямых и обратных связей с целью подвижного равновесия, гомеостазиса системы ор­ганов государственной власти, эффективной защиты прав и право­вых интересов физических и юридических лиц[92].}

Природа и суть споров, связанных с «нормоконтролем», в Кон­ституционном Суде РФ, конституционных (уставных) судах субъектов РФ. судах общей юрисдикции и арбитражных судах, являются тождественными: сдерживание соответствующих пра­вотворческих и исполнительных органов власти посредством влияния на результаты их деятельности выработанные прин­ципы и нормы внутригосударственного права. Отсюда дискусси­онными следует признать предложения некоторых специалистов

об отнесении к категории административных дел споров о карь­ере государственных гражданских служащих. Суд рассматривает только споры граждан и юридических лип о защите прав и защи­щаемых правовых интересов. «Просто» интерес (не гарантирован­ный федеральным законом) суд не может и не должен защищать (ч. 1 ст. 46 Конституции РФ). Весьма показательно, что судебная практика по ст. 64 ТК РФ «Гарантии при заключении трудового договора», как правило, сводится к позиции, изложенной выше. Разграничение компетенции федеральных судов по «нормо­контролю» — прерогатива нравотворческих органов. Компетен­ция Конституционного Суда РФ установлена ст. 125 Конститу­ции РФ и Федеральным конституционным законом от 21 июля 1994 г. N° І-ФКЗ «О Конституционном Суде Российской Феде­рации», судов общей юрисдикции — ГК РФ. ГПК РФ, Законом РФ от 27 апреля 1993 г. № 4866-1 «Об обжаловании в суд дей­ствий и решений, нарушающих права и свободы граждан», а так­же Федеральным конституционным законом от 5 февраля 2014 г. N° З-ФКЗ «О Верховном Суде Российской Федерации» (с после­дующими изменениями п дополнениями и др.).

Единая природа и сущность административных споров, рассма­триваемых в различных судах, как представляется, позволяет от­дельным авторам утверждать об общих принципах организации судебного «нормоконтроля» всеми судами Российской Федерации. Так, по мнению Г. А. Гаджиева: «К числу первых из них может быть отнесено требование Конституции о возможности установления полномочий судов в области судебного контроля за нормативными актами только в форме федерального конституционного закона..., принцип коллегиальности при рассмотрении дел», не совпадения системы административных судов с системой органов публичной власти^[93].

Конституционный Суд РФ является специализированным су­дом. компетенция которого по «нормоконтролю» исчерпывающе установлена Конституцией РФ, соответствующим Федеральным конституционным законом. Суды общей юрисдикции и арбитраж­

ные суды в сиду ст. 46 Конституции РФ вправе рассматривать вес остальные споры, связанные с «нормоконтролем», не отнесенные федеральными законами к компетенции Конституционного Суда РФ. Такой вывод возможно подтвердить следующими правовыми аргументами: 1) ч. 2 ст. 46 Конституции РФ гарантирует судебную защиту без исключения всех решений и действий (или бездействия) органов государственной власти, органов местного самоуправле­ния, общественных объединений и должностных лиц; 2) названные выше законы устанавливают строго ограниченную компетенцию Конституционного Суда РФ: 3) согласно ст. 19 21 Федерального конституционного закона от 31 декабря 1996 г. № 1-ФКЗ «О судеб­ной системе Российской Федерации» полномочия Верховного Суда РФ. верховных судов республик, краевых (областных) судов, судов городов федерального значения, судов автономной области, авто­номных округов, а также районных судов должны быть установ­лены федеральным конституционным законом. 5 февраля 2014 г. был принят Федеральный конституционный закон «О Верховном Суде Российской Федерации», в соответствии с ч. 4 ст. 2 которого «Верховный Суд Российской Федерации рассматривает в качестве суда первой инстанции административные дела ... об оспаривании нормативных правовых актов Президента Российской Федерации, Правительства Российской Федерации, федеральных органов ис­полнительной власти. Генеральной прокуратуры Российской Фе­дерации, Следственного комитета Российской Федерации, Судеб­ного департамента при Верховном Суде Российской Федерации, Центрального банка Российской Федерации. Центральной избира­тельной комиссии Российской Федерации...».

При таком правовом регулировании в случае установления про­белов в российских федеральных законах последние могут быть преодолены судами общей юрисдикции и арбитражными суда­ми в конкретных спорах (ad hoc) посредством прямого примене­ния ч. I ст. 15 Конституции РФ. Данный вывод позволяет сделать и ст. 126 Конституции РФ, согласно которой «Верховный Суд Рос­сийской Федерации является высшим судебным органом по... ад­министративным... делам, подсудным судам...». Следовательно, все спорные национальные правовые акты и действия (бездействие) должностных лиц могут быть обжалованы, соответственно, в суд

общей юрисдикции иди арбитражный суд. Аналогичная концепция нашла свое закрепление, например, и Венесуэле¹.

Традиционно в специальной литературе весьма условно выде­ляют два вида «нормоконтроля»: «конкретный» и «абстрактный»^{[94] [95]. В общей теории права «конкретный нормоконтроль» следует рассматривать как один из способов защиты прав и правовых ин­тересов физических и юридических лиц неприменение судом в конкретном споре (ad hoc) принципов и норм права, не соответ­ствующих принципам и нормам нрава, имеющим более высокую юридическую силу. «Конкретный нормоконтроль» точнее возмож­но относить к преодолению судами иерархических коллизий, а «аб­страктный нормоконтроль» — к такому способу защиты прав и пра­вовых интересов физических и юридических лиц. как признание принципов и норм нрава нс соответствующими принципам и нор­мам права, имеющим более высокую юридическую силу.}

Как представляется, в результате приведенного в данном пара­графе анализа суда с позиций общей теории систем и разделения властей в рамках системы органов государственной власти можно сделать следующие общие выводы.

1. Исследование суда с общенаучных позиций, в том числе об­щей теории систем, позволяет не ограничиваться «внутренними» проблемами собственно суда, в результате такого общенаучно­го подхода суд получает своё «оправдание» как «момент целого» (Г. Гегель) — системы органов государственной власти.

2. Рассмотрение суда в системе органов государственной власти позволяет находить общенаучные ответы на многочисленные со­временные практические вопросы.