Перемены в социальных отношениях

Практики кормлений отступали очень медленно в течение всего XVIII в., потому что перемены больше касались видимости, чем существа вещей. Напротив, изменения, произошедшие в XIX в., особенно во второй его половине, шли намного дальше.

В обществе не существовало структур, которые позволили бы ему участвовать в государственных делах. Ему всегда не хватало органов власти, основанных на праве, в частности на местном уровне: здесь процветало самовластье вместо самоуправления35. 2)

Еще более важным источником таких практик была низкая производительность сельского хозяйства и бедность, которая ее сопровождала36. 3)

Смешение административной и судебной власти, сохранявшееся до судебной реформы 1864 г., также упоминается как ответственный фактор37.

Опираясь на эти замечания, проследим за изменениями, которые были предназначены для того, чтобы преобразовать эти русские особенности в направлении модернизации.

Социальная сфера

Реформы 1860-х гг. нарушили связи между помещиками и государством с одной стороны и крестьянами с другой.

Помещики отказались от политики идеологии попечительства, чтобы разделиться на несколько политических лагерей, где они хотели восприниматься иначе, чем воображаемые отцы-попечители. Они мобилизовали силы, чтобы вести местные дела в рамках земств, новых территориальных собраний и управ, созданных в 1864 г., и настойчиво добивались от царя права участвовать в государственных делах на общероссийском уровне.

Становясь все более критичными и требовательными по отношению к правительству, они настаивали на проведении мер, необходимых для развития сельской экономики, образования и здравоохранения, для обеспечения социального страхования, продовольственного снабжения и противопожарной помощи.

В отличие от бывших крепостников, государство не желало расставаться с практикой попечительства. Возникшие в связи с аграрной реформой 1861 г. трудности социального и экономического плана в деревне предполагалось решить, развивая роль государства как попечителя. В частности, в 1899 г. государство учредило должность земских начальников, призванных вмешиваться в решение проблем сельской жизни и крестьян, деморализованных после освобождения и по-прежнему безответственных.

Земские начальники обладали значительной административной и юридической властью. Они заменили выборные мировые суды и могли вмешиваться в дела сельской общины, нарушая ее авто номию и блокируя инициативы. Эти чиновники, назначаемые губернатором и утверждаемые министерством внутренних дел, были близки к местным дворянам по происхождению, обязательно благородному, либо иногда по принадлежности к их кругу. Правительство, не желая по-настоящему отлучать местное дворянство от присмотра за крестьянством, отказалось, однако, несмотря на все требования, сделать эту важную функцию выборной.

Обеспечение, контролирование и наказание крестьян были одним из старых и привычных способов социальных связей. Напротив, устранение последствий продовольственных кризисов, касающихся огромных масс населения, представляло собой задачу очень трудную, и только современное государство могло с ней справиться. С этой точки зрения ни земские начальники, ни царское правительство не могли быть эффективными. Ведь со времен Петра Первого правительство не переставало предлагать меры, которые позволили бы ему в случае катастрофы отделаться малыми расходами и переложить ответственность на других.

После реформы 1864 г. помощь в случае голода было поручено организовывать земствам, но средств им не дали, что не помешало членам земств занять достойную гражданскую позицию в 1891 г.39 Это была «последняя капля», которая переполнила чашу и вызвала мощную волну недовольства слабостью государственной власти во время кризисов, которые стоили так дорого в исчислении человеческих жизней. Разоблачались воровство и разбазаривание общественного богатства чиновниками. Общественное мнение требовало, не сформулировав это эксплицитно, модернизации фигуры пра- вителя-кормильца.

Говоря о крестьянах, объединенных под началом своего собственного правления, их жизнь быстро менялась, освобождаясь от двойного попечительства. С одной стороны, в 1880-е гг. дети бывших крепостных ощущали себя свободными и имели чувство ответственности. Они оспаривали патриархальные привычки и жаждали независимой экономической деятельности. Те, кому удалось разбогатеть, приобретя землю, или те, кто покинул деревню, все потеряв, порывали с попечительством крестьянской традиционной общины. С другой стороны, отменив статус государственных крестьян, государство освободило более 9 млн чел. от попечительства и произвола имперской бюрократии.

К началу XX в. статус земств и новое Положение о городах ослабили влияние государственной администрации на публичные дела. Если воспользоваться языком того времени, «автономия» и «самоуправление» с трудом пробивали себе дорогу сквозь наследие попечительства. Даже если крестьяне и другие лица недворянского звания были в меньшинстве в земствах, они научились защищать свои права и интересы. Революция 1905 г. позволила услышать их голоса благодаря «настоящему потоку петиций, наказов, жалоб, деклараций и других словесных выражений»40.

Таким образом, попечительство и зависимость, которые столь сильно влияли на социальный климат в предыдущие века, уступили место поведению, связанному с индивидуальной ответственностью и свободой, гражданственностью и экономической независимостью. Каждая социальная категория стремилась к самоидентификации. Иначе говоря, начинали создаваться благоприятные условия для искоренения кормленческой практики.

Сфера экономическая

Два процесса в особенности тормозили традиционное сельскохозяйственное производство.

Первый был связан с дроблением семейных хозяйств. После медленного роста в XIX в. этот процесс ускорился в начале XX в. В результате Великой реформы 1861 г. молодые демонстрировали желание основать свое собственное хозяйство, что привело к увеличению числа дворов с 8 450 782 в 1877 г. до 12 019 255 в 1905 г. В 1916 г. их уже насчитывалось более 15 млн42.

Рост крестьянской экономики позволял такое быстрое дробление, потому что благодаря реформе урожаи и общий уровень жизни крестьян улучшились. Между 1901 и 1913 гг. зерновая продукция выросла на 20%, скотоводство переживало примерно такой же подъем, в то время как производство технических культур возросло на 40%. Крестьяне втягивались в торговлю, вынося часть своей продукции на рынок и не сокращая при этом потребления. Они использовали кредиты для того, чтобы укрепить свои хозяйства или купить дворянские или государственные земли. Между 1877 и 1905 гг. площадь обрабатываемых крестьянами земель почти удвоилась. Приобретения, сделанные с 1906 по 1914 г., исчислялись десятками миллионов гектаров43.

Наряду с этими операциями, укрупнение земельных хозяйств в соответствии с указаниями Столыпина против разбросанности семейных наделов способствовало улучшению разделов между отцами и сыновьями.

Однако в этой связи не следует думать о росте индивидуализма: новые хозяйства создавались, но молодые люди не покидали сельскую общину. Речь шла скорее об адаптации общины к рыночной экономике. В ответ на дробление семейных хозяйств образовывались новые связи в форме кооперации. Кооперативное движение, исключительно важный феномен общеевропейского плана, ширилось перед угрозой монополизации, которая нависла над ремесленниками и мелкими крестьянскими хозяйствами. В 1914 г. в России насчитывались десятки тысяч кооперативов44.

Второй процесс заключался в широком распространении агрономических знаний среди крестьян, к тому же ставших более восприимчивыми к аграрным инновациям. В условиях крепостничества они часто сопротивлялись пассивно, а иногда и активно, когда предприимчивые помещики пытались проводить эксперименты, подобные внедрению фуражных посевных площадей или обновлению орудий труда. У крестьян для протеста были более важные причины, чем рутина, невежество и упрямство, как это хорошо показал М.Конфино45. «Социальные рефлексы» делали крестьян невосприимчивыми к предложениям помещика, который в их глазах был «чужеродным и узурпатором»46. Усовершенствование подневольного труда не соответствовало их религиозной морали, оно было подобно греху. Более того, они боялись разорительных последствий нововведений, ведь в случае неудачи помещик мог ожесточиться против них.

К этим обстоятельствам следут прибавить большую осторожность, ибо крестьяне жили в системе структурного равновесия «между грубыми условиями климата и энергичным ответом на них человека, между членами группы производителей, между землями, отведенными под пастбища, и полями, между числом животных и числом людей, между страдой и другим временем, между течением жизни и представлениями, которые отмечали последовательность этапов этой жизни и ее важные даты, между индивидуальной деятельностью и коллективной ДИСЦИПЛИНОЙ»47.

Нововведения могли сломать одну из составляющих этой хрупкой структуры и вызвать опасный для коллективной жизни перекос

Напомним, что труд, или, скорее, постоянная борьба с природой, был тяжким. Если не земля плохого качества, то каприз погоды — всегда что-то мешало русскому крестьянину получить хороший урожай. Время полевых работ, и так очень ограниченное климатическими условиями (четыре месяца против восьми на Западе), было еще короче из-за крепостничества: надо считать не менее 56 дней на барщину и 30 дней на сенокос48. В 1861 г. закон отменил барщину, но она вернулась вследствие того, что крестьянам давали не один, а несколько наделов и получалась чересполосица. Помещики быстро поняли, как выгодно требовать от крестьян отработки вместо права проезда или прохода по их землям на разбросанные крестьянские участки. Нехватка времени для обработки собственных наделов, недостаток удобрений и лошадей продолжали сохранять значительное психологическое напряжение и требовали, в свою очередь, больших физических усилий, индивидуальных и коллективных. Но такие силы тратились напрасно: в большинстве случаев урожаи по сравнению с вложенным трудом были незначительными, что вызывало пессимистическое отношение к делу, живучесть магий и языческих ритуалов и, следовательно, провалы в производстве сельскохозяйственной продукции. Крестьянская мудрость одобряла прежде всего такой расчет, который мог бы обеспечить минимальный уровень жизни.

Изменения проникали в эту глобальную систему, но только медленно и постепенно. Любая авантюра могла стоить дорого. Производство на рынок было одной из таких авантюр, и она пугала не меньше, чем природа: стоило ли увеличивать производство продукции на продажу, если возможности сбыта ее были неочевидными, а рынок слишком переменчивым? Так в течение веков традиционный способ ведения хозяйства обрекал большую часть населения на выживание в голодных условиях.

На переломе века картина, набросанная выше, пережила два изменения. Во-первых, «социальные рефлексы» не были больше теми же, что при крепостном строе. Крестьянин должен был совершенствовать орудия труда и укреплять свой собственный участок. Вследствие этого он больше не смотрел косо на агрономов, инженеров и дворян-новаторов, которые совершали прорыв в деревне. Их инициатива, соединенная с импортом сельскохозяйственных машин и удобрений, приносила результаты, конечно, еще незначительные, но они сильно контрастировали с привычным рутинным ходом дел. Наконец, стал применяться и, главное, вырисовался как возможный интенсивный способ производства, в отличие от традиционного экстенсивного, который один только и казался спасительным в течение веков.

Во-вторых, рост городов и освоение новых транспортных средств стимулировали производство на рынок. Более того, помещик не мог более угрожать конфискацией зерна. Крестьянин был расположен приспособиться к рынку, и его производительность подстегивалась свободными условиями труда и конкуренцией.

Эти изменения были особенно ощутимы на юге, но их резонанс был сильным: Россия стала житницей Европы. Общая сельскохозяйственная продукция, долгое время дефицитная, стала обильной и сбываемой на внешнем и внутреннем рынке Не следует ли в этом усматривать предвестие новой системы, в которой больше не было места «кормлению от дел» для всякого рода властей предержащих?

Заметим, прежде чем ответить на этот вопрос, что все, о чем говорилось выше, представляло собой лишь тенденции. Их реализация оставалась в подвешенном состоянии. Она зависела от ученой элиты и управленцев, размышлявших о проблемах «большой трансформации», которую должна была пережить и Россия, подобно другим странам Европы49.

Специалисты марксистской ориентации (Прокопович, Хряще - ва, Суханов, Маслов) утверждали, опираясь на статистику и логику, что крестьяне уступят законам рынка, как и их европейские собратья, которые уже пережили переход к капитализму. Эти специалисты обращали внимание на дифференциацию сельской общины, которая быстро делилась, с одной стороны, на «кулаков», с другой - на пролетариев. Они полагали, что будущее деревни будет определяться законами развития, которые приведут мелкую буржуазию, т.е. крестьянство, к радикальной трансформации в ходе социалистической революции.

В стане оппонентов неонароднической ориентации (Чаянов, Челинцев, Рыбников, Макаров) приходили к не менее аргументированному заключению, что русский мужик подчиняется оригинальной рациональности. Эта рациональность, оправданная вековым опытом, удерживает крестьянина от тяжелого труда сверх необходимости: зачем? Достаточно удовлетворить потребности семьи, а не работать без гарантии на успех для увеличения прибыли. Крестьянин не стремился к преобразованию своего хозяйства в капиталистическое предприятие и не хотел переступать определенный порог благосостояния. Всячески стараясь укрепить собственный клочок земли, он, тем не менее, не хотел изолироваться от общины. Общинная жизнь сохраняла для него свою ценность, поскольку периодическое перераспределение земель, которое она практиковала издавна, казалось ему надежной гарантией выравнивания потребления. Его усилия по развитию эксплуатации собственного надела были поэтому направлены на организацию кооперативов.

Переход деревни к капитализму не был очевиден для неонарод- нических специалистов. Внедрив в анализ понятие «крестьянская рациональность», Чаянов и его коллеги способствовали пересмотру многих других понятий (индивид, рента, стоимость, рынок, капитализм, развитие, технический прогресс и т.д.) в свете русской специфики.

В действительности община, лучше известная сегодня, не была ни столь эгалитарна, как полагали народники, ни настолько дифференцирована, как утверждали марксисты. Крестьянский мир не соответствовал также и тем представлениям о нем, которые официально распространяла самодержавная власть, продолжавшая оперировать понятием «крестьянское сословие».

По сути, этот непонятый мир ускользал от управленческой и ученой элиты. Все участники споров о судьбе России имели то общее, что рассуждали в терминах экономического процесса, который следует, так или иначе, взять в руки. Специалисты «противопоставляли большой трансформации, инициированной сверху администрацией, процесс, равным образом инициированный сверху, но учеными»50. Они требовали, опираясь на свои знания, права вмешиваться в политику и преуспели после революции 1905 г., добившись представительства в административном и политическом аппарате. Или, как некоторые из них, «социальные агрономы» (Чаянов, Мацеевич), хотя и полностью защищая идею «моральной экономии» и будучи враждебными реформам Столыпина, в принципе не были против вмешательства политической власти в экономику.

Руководство экономикой сверху, подготовленное в 1885— 1914 гг (Витте, Столыпин), полностью реализовалось в годы Первой мировой войны под руководством специалистов. Серьезность вопросов продовольственного снабжения работала на них. Они были призваны для решения этих проблем и получили важные государственные посты. Чаянов, Прокопович и Туган-Баранов- ский — во Всероссийском центральном комитете кооперативов, многие другие в экономических секциях Союза земств и Союза городов, а также в Особом совещании по продовольственному делу.

Новые администраторы требовали сильного вмешательства государства в экономику: если до 1914 г. экономическая аграрная конъюнктура определялась главным образом мировым рынком, во время войны она должна была подчиняться прежде всего политике государства, как в производстве, так и в потреблении. Они настаивали на важности реквизиций в крестьянских хозяйствах, и еще больше в помещичьих. В соответствии с их общим планом перераспределения ресурсов, города и крестьяне должны были от этого выиграть в первую очередь. Однако такой подход, во многом вдохновленный социалистами, встретил сопротивление со стороны чиновников, которые хотели защитить интересы дворянства.

В 1916 г. это противостояние взорвало администрацию. К различию взглядов между специалистами прибавился институцио нальный паралич: некоторые социал-демократы, объединенные вокруг Союза городов и Особого совещания по продовольственному делу, считали необходимым отдать приоритет в распределении ресурсов промышленности. Те, кто группировался вокруг Союза земств, придавали большее значение техническому прогрессу и Крестьянскому банку, который к тому времени практически прекратил свою деятельность51.

Государство сделало выбор между промышленностью и сельским хозяйством только в 1929 г. Но с точки зрения сюжета, который нас интересует, частично ответ уже был понятен. От Витте до большевиков, через технократов времен мировой и гражданской войн, все более и более ясно вырисовывалась тенденция к сильному государственному вмешательству в экономику. Государство готовилось взять на себя попечительство, ранее еще не практиковавшееся.

Административная и юридическая сферы

Реформа 1864 г., разделив суд и администрацию, положила конец практике, позволявшей администратору, часто не имея юридического образования, получать взятки или вымогать деньги у клиента, который хотел выиграть свое дело. Дух, этика и положение о вновь созданных судах, обеспеченных профессиональными судьями и адвокатами, порицали коррупцию. Многие другие новшества, вдохновленные либеральными практиками Западной Европы, тоже создавали препятствия для коррупции: несменяемость судей, юридическое расследование вместо полицейского, гласность судов, право на защиту, создание апелляционных и кассационного судов.

Отныне все уголовные дела проходили перед присяжными. Из тридцати присяжных, первоначально назначенных к заседанию суда, двенадцать могли быть отклонены по требованию защиты или обвинения. Выборы для оставшихся посредством голосования позволяли формировать суды присяжных из двенадцати заседателей. Эта процедура сводила к минимуму возможность давления на решение суда.

С другой стороны, персонал всех юридических служб теперь лучше оплачивался, председатели судов получали вознаграждение, в два раза превышающее оплату труда университетских профессоров52. Взятки могли, конечно, существовать (и существовали) и после реформы, но в этом новом контексте речь шла о злоупотреблениях, запрещенных законом, который был объявлен всей стране. Таким образом, специфика русского взяточничества уступала дорогу обычным, известным и на Западе, формам коррупции.

В отличие от юстиции, в государственном управлении не происходило заметных преобразований, хотя меры, направленные на улучшение этой сферы, также были приняты. Одна из самых важ ных состояла в приведении в порядок откупной системы. В 1863 г. ее заменили «системой акцизов» или налогом на потребление. Другими словами, производство, хранение и продажа алкогольных напитков, некогда отданные в частные руки, были обложены очень высокими акцизами. В 1894—1902 гг. была введена государственная монополия на продажу водки. Государство имело также право введения акцизов на другие товары (чай, табак, спички, керосин, сахар). Эти перемены уменьшили злоупотребления в сфере, особенно важной для поступлений в бюджет. Борьба с этими злоупотреблениями облегчалась еще и тем, что начальники такого рода служб, зависящие от министерства финансов, получали вознаграждение, вдвое превышавшее жалованье их коллег в других министерствах53.

Другая мера, направленная на реформирование центральной и местной администрации, состояла в улучшении их финансирования. Три министерства (финансов, юстиции, внутренних дел), чиновники которых были особенно предрасположены к взяточничеству, находились в привилегированном положении. С 1864 по 1903 г бюджет министерства финансов вырос в 6,3 раза, министерства внутренних дел — в 8,3, а министерства юстиции — в 7,4 раза54. Эти цифры впечатляют, однако следует оценивать этот рост, сравнивая его со стартовым крайне низким бюджетным уровнем и с числом чиновников, которое быстро росло. В частности, уточним: жалованье чиновников за этот период всего лишь удвоилось, в то время как их численность выросла в четыре раза55. Остается выяснить, было ли такое увеличение достаточным для того, чтобы искоренить порочные практики.

Как мы уже знаем, Екатерина II удвоила жалованье чиновникам. Ее последователи также полагали, что повышение вознаграждения за службу — самый лучший способ добиться положительного результата по воспитанию честных чиновников. Но помимо принципиального понимания вопроса следовало еще проявить волю для того, чтобы потратить значительную часть бюджета на трансформацию рутины. Однако такое решение трудно было и принять, и последовательно проводить в жизнь, потому что правители, даже после реформ, стремились экономить на таких расходах: зачем тратить деньги, если чиновник берет взятки? В результате, несмотря на рост бюджета, историки (П.А.Зайончковский, в частности) констатируют, что «материальные условия жизни чиновников, за исключением высшей бюрократии, были в течение XIX и начале XX в. чрезвычайно трудными»56.

Правительство продолжало плохо оплачивать труд мелких и средних чиновников, что означало негласно позволять им «кормиться отдел». Сановники, напротив, хорошо оплачивались и, что символически очень интересно, получали в дополнение к жалованью почти такую же сумму (порой меньшую, порой вдвое большую), которая называлась «столовые деньги»57. Это выражение вызывало образы и традиционные значения, связанные с кормленческой функцией власти, которую повседневная жизнь не опровергала.

Многочисленные свидетельства и литературные труды показывают, что реформы принесли в жизнь бюрократии то же, что и повсюду: нищету для одних и обогащение для тех, кто смог их использовать с выгодой для себя. В чиновничьей среде различались два способа извлечения выгоды из служебного положения: либо доход получали на основе злоупотреблений, ущемлявших интересы государства (растраты, хищения, мошенничество, фальшивые отчеты), и считалось, что это «грешный доход», либо грабили население (вымогательство, взятки) и греха в этом не усматривали («безгрешный доход»).

Такое поведение выражает, безусловно, отношение к службе, которая не воспринималась как публичная деятельность. Служили царю, партии, в крайнем случае государству, но не обществу58. Анатоль Jlepya-Болье, либеральный критик и большой знаток России переломного времени, обоснованно отмечает в главе, посвященной администрации, бюрократии и полиции, что «безразличие, леность, косность — это всего лишь недостатки русской бюрократии, ее большой порок — это продажность»59.

Этот порок — общее место историографии и мемуаров эпохи. Все подчеркивают особые масштабы этого явления, которые не укладываются в рамки коррупции, известной и в западных странах.

Таким образом, проследив изменения государственной структуры, которые повлекли за собой перемены в ментальности и поведении, следует констатировать, что административная сфера предстает особенно консервативной, что вполне вписывается в логику власти, которая идет на уступки социальным и экономическим императивам, но сама не желает реформироваться.

После Петра Великого законодатели никогда не были последовательны: с одной стороны, они вводили какие-то новшества, руководствуясь принципами гражданской службы в соответствии с требованиями современности, с другой — оставались преданными слугами «Хозяина земли Русской». Так определил свою «профессию» царь Николай II, заполняя анкету в ходе переписи 1897 г.60 Иерархия вокруг такого типа «хозяина» организовывалась, надо думать, таким образом, что каждый государственный сановник или даже мелкий чиновник мог играть роль благодетеля-кормиль- ца и в то же время кормиться от дел. Древний архетип без труда просматривается у представителей закона или власти. Благодаря новым исследованиям мы лучше знаем чаяния «народа»61. В народном мировоззрении власть делилась на две: с одной стороны была близкая и понятная сельская община, с другой — далекая и недоступная центральная администрация. Даже в начале XX в. крестьяне продолжали подносить последней жертвенные дары (в основном в виде продуктов, но также деньгами или вещами) в надежде, что эта власть будет действовать в их интересах.

В административной сфере сохранялась взаимозависимость верований и поведения: одни верили в то, что являются благодетельными хозяевами, а другие верили в их благосклонность и соответственно себя вели. Наряду с этим народная мудрость выразила всю свою трезвость и проницательность в поговорке, которая резюмировала модернизацию страны с помощью всем понятных образов: «Питер — кормило, Москва — корм»62. По-русски эти два слова — «кормило» (руль) и «корм» — отсылают к глаголу «кормить», который означал, как уже говорилось, «кормить и править».

Таким образом, стиль, свойственный каждой из столиц империи, запечатлен в коллективной памяти. Жизнь двора и порядок правления в Санкт-Петербурге тяготели к европейским образцам, но реальность не обманывала русских, ибо они сохранили другую поговорку, которая обобщала их вековой и повседневный опыт: «Приехал в Москву кормиться, нечего домой торопиться»63.