§ 2. Деидеологизация как фикция юридического мышления и идея универсального правопорядка

Идеология - это всегда комплекс идей о должном, система и иерархия ценностей, их предпочтений. Идеология может включать в себя взгляды на су­ществующую социальную действительность, интересы, цели самых различных субъектов социальной жизни - правящего слоя, народа, поколения, обществен­ных объединений и т.д.

Государственно-правовая идеология не должна отождествляться с теми ценностями, которые закреплены в нормах действующего законодательства. Го­сударственно-правовая идеология - иерархия политических и правовых ценно­стей, а также ряд суждений, обосновывающих структуру этой иерархии. Важное место среди данных ценностных соотношений занимает вопрос о взаимосвязи права и государства, что и позволяет говорить о государственно-правовой идео­логии как совокупности представлений о месте и значении государства и права в общественном идеале.

В качестве составной части государственно-правовой идеологии можно выделить и правовую идеологию, которая может рассматриваться как иерархия

именно правовых ценностей, построение или представление в качестве целей и средств различных понятий правовой действительности, например, права или обязанности человека и права или обязанности государства: формальное равен­ство, закон и указ, законность, право собственности, социальная справедливость и т.д. Пирамидальная структура этой иерархии позволяет расставить приоритеты и сформулировать принципы права и правового регулирования, стратегии и на­правления развития правовой системы и правовой политики. Правовая идеология основывается на определенной правовой доктрине, правопонимании.

Соотношение государственной, государственно-правовой и правовой идеологии в различных культурах своеобразно и уникально.

Проблема “государственно-правовой идеологии” в последние годы являет­ся чрезвычайно актуальной для юридической науки. C одной стороны, ее нет (по Конституции Россия - страна идеологического плюрализма, в которой запреще­но закрепление в качестве государственной какой-либо идеологии), с другой - она должна быть, иначе не понятно, каким образом выстраивается система цен­ностных предпочтений, ими обосновывается нормативная деятельность государ­ства. Ведь норма - это, прежде всего, какая-то защищаемая ценность и, следова­тельно, система норм или система законодательства (системность - один из не­обходимых принципов права) - это, прежде всего, система ценностей, их объек­тивации. Значит, государственная идеология присутствует неизбежно в системе правовых норм, издаваемых государством. А следовательно, какая-то государст­венная идеология также присутствует в сегодняшней системе права и правовой системе России, как присутствовала она десять, двадцать и т.д. лет тому назад.

Очевидно, что наиболее идеологизированной частью системы права явля­ется Конституция РФ. Ее нормы являют собой цели по отношению ко всем ос­тальным нормам системы права, которые могут быть рассмотрены как средства для достижения целей (реализации ценностей), заложенных в конституционных нормах. Исходя из того, на каком месте в Конституции РФ 1993 г. расположены правовые ценности, мы можем определить действующую государственно­правовую идеологию как либерально-демократическую. Правовая идеология, яв­ляющаяся частью последней, может быть названа “индивидуалистической”, ос­новывающейся на принципах рационалистической версии естественного права.

Сегодня принцип “идеологического плюрализма”, возникший вследствие секуляризации государственных идеологий Западной Европы, - наиболее почи­таемая наряду с правами человека “общечеловеческая ценность”. Идеологиче­ский плюрализм - неизбежный спутник правового государства - государства, построенного на принципах, напоминающих принципы организации акционер­ного общества. Предполагается, что как у акционеров не может быть общих цен­ностей самих по себе (общий интерес - “процветание компании” - служит лишь частному, индивидуальному интересу, ради которого оно и создается), так и у граждан в правовом государстве общей ценностью является собственная выгода, польза, получаемая от существования этого “временного и вынужденного сою­за”. Теоретические конструкции, описывающие деятельность таких государств, неизбежно насыщаются терминологией и логикой гражданского права. Послед­нее со времен римского частного права признается вершиной правового мышле­ния - “правовым разумом”. Отсюда создается иллюзия того, что “деидеологиза­ция” права и правовой системы является необходимым условием настоящего, “истинно” правового мышления, свободного от догм государственных идеоло­гий, от общих идеалов, которые могли бы конкурировать с ценностями индиви­дуалистического плана. Причем требование быть “деидеологизированным” адре­совано не только правоприменителю, представляемому, видимо, в таком подходе логическим автоматом, но и правоведу, который в соответствии с идеалами ано­нимности и объективности просвещенческого знания в сочетании с рациональ­

ным складом мышления должен, отыскивая закономерности социально-правовой и политической жизни, конструировать совершенное и окончательное граждан­ское общество, общественный договор, глобальный правопорядок и т.д. Такая идеология может называться идеологией рациоцентризма. Это - идеология, фор­мирующая человека, жизнь которого императивно подчинена таким идеям разу­ма, которые в силу своей обезличенности, универсальности и стандартности пре­вращаются в тоталитаризм¹.

Возникает вопрос: действительно ли все отношения в государстве могут быть описаны в терминах горизонтальных правоотношений? Как, например, в формулах частного права описать взаимоотношения государства и военнослу­жащего или сотрудника милиции, приносящего клятву (в присяге) не жалеть своей жизни для защиты отечества? Не правда ли парадоксальным выглядит слу­чай, когда акционер клянется потерять свою долю и свою жизнь в случае угрозы благосостоянию остальных акционеров и компании в целом. Такая клятва выгля­

дит логически абсурдной, ведь в таком случае цель членства - личный достаток - ставится ниже средства - благо компании. Или, скажем, как в формулах индиви­дуалистического правопонимания описать обязанности государства заботиться о будущем поколении, малоимущих, о “неудавшейся” части общества, о воспита­нии молодежи и т.д.

В самом деле, если “право на жизнь” или “право свободно мыслить” объ­яснимо хотя бы тем, что природа и Бог дает человеку жизнь и разум, а не обще­ство, то объяснить, оставаясь в рамках индивидуалистической теории права, в силу каких обстоятельств государство обязано перед всеми родившимися и рож­дающимися, невозможно.

А.С. Мамут совершенно прав, когда не находит обоснования для призна­ния права на достойное существование в идее права, замечая, что мир права не “оборудован” под воцарение в нем “социальной справедливости” или что про­странство, занимаемое правом, суживается, когда стремятся максимизировать равенство фактическое и минимизировать формальное^[681][682]. Право, понимаемое как “формальное равенство”, лежащее в основе доктрины правового государства, не может не входить в противоречие с принципом социальной защиты. Однако если

понимать право как “правду” не только формальную, но и социальную справед­ливость, то, на наш взгляд, ни в какое противоречие социальное и правовое госу­дарство не вступают. Но такое правопонимание, в свою очередь, возможно лишь в рамках идеи нравственно-правового государства, “государства-правды”, в ко­тором ценности общего не менее, а то и более важны, чем личные интересы каж­дого.

Нельзя в чем-то не согласиться с одним из представителей отечественной пра­вовой мысли, эмигрировавшим из России после революции в США А.А. Гольден­вейзером: “Если строить теорию права на наделении лиц максимальным количест­вом прав, то совершенно ясно, что рано или поздно эти права должны начать сталкиваться с правами государства.

Таким образом, решение обеспечить социальную защиту противоречит ло­гике существования акционерного общества, уставной капитал которого сущест­вует и формируется за счет паевых взносов извне, а не изнутри. Стоит ли вообще социальное служение, глубоко нравственное, требующее самопожертвования, сводить к прагматичному “согласованию интересов”.

Думается, стремление описать в понятиях частного права все многообразие отношений между людьми и, прежде всего властеотношений, ведет к примити­визации юридического мышления. Конечно, мы не считаем, что радикальная идеологизация является необходимой линией развития юридической науки. Но не рефлексивное отношение к идеалам и ценностям рационализма порождает массу противоречий, выдачу желаемого за действительное, должного за сущее. Необходимо осознать, что “идеологический плюрализм”, неангажированное пра­вовое мышление - очередная юридическая фикция, не более того, а “правовое государство” - такая же утопия, как и “коммунистическая безгосударствен- ность”. Государство должно объявить: какой идеологии и какой системы духов­

но-нравственных ориентиров и моральных ценностей оно придерживается в сво­ей стратегии.

Вряд ли кто из последовательных сторонников позитивного научного зна­ния будет спорить сегодня, что теоретическая наука не может быть “строгой” наукой, если она принимает в качестве основы построения своих концепций хотя бы одно практическое суждение. Современные правоведы, тем не менее не заду­мываясь, принимают за основу своих рассуждений общечеловеческие ценности, закрывая глаза на то, что общечеловеческое не означает объективное, не говоря уже о том, что “общечеловеческие ценности” - один из мифов рационализма за­падной культуры. Как справедливо отметил Н.Н. Моисеев: «...предложение о неких универсальных “правах человека”, одинаково пригодных для населения всей планеты, является такой же иллюзией, как и представление о возможности однозначной интерпретации представления о “добре”»^[684].

Здесь могут возразить, что при познании социально-правовой действи­тельности невозможно обойтись без ценностного подхода и, следовательно, об­щечеловеческие ценности тоже помогают избежать субъективности в науке. Это - как бы уловка, максимально приближающая юридическую науку к общезначи­мым ориентирам.

Все зависит от решения вопроса о природе “общечеловеческих ценностей”. Вопрос этот решается достаточно просто: так же как невозможно существование двух одинаковых людей, невозможно существование двух целиком совпадающих отношений к миру, ценностных структур сознания. Отсюда предположение о не­ких универсальных “правах человека”, одинаково пригодных для всего челове­чества в качестве высшей ценности, вступает в противоречие с тем, что называ­ется “логикой ценностей”, с принципом того же “идеологического плюрализма”, исходящего из невозможности однозначной интерпретации вопросов справедли­вости и права. Даже если допустить, что “права человека” существуют в качестве

ценности у всех народов мира, их соотношение с правами общества, народа, го­сударства у всех культурно-исторических общностей уникально и неповторимо. Это прямой диктат - навязывать свои западноевропейские идеологические шаб­лоны всему миру.

Здесь могут возразить еще и тем, что ценности, обусловливающие сущест­вование оценивающего субъекта, не могут не относиться к основным. Однако из этого не следует, что человек должен являться более высшей ценностью по от­ношению к иным, основным ценностям, так как первичным по отношению к че­ловеку носителем ценностей выступает общество, от которого эти ценности к не­му “попадают". «“Мы" столь же первично - не более, но и не менее, чем я», - го­ворил С.Л. Франк. Поэтому к разряду основных на том же основании можно от­нести и ценности общего.

Чем более похожи между собой люди, тем более общими являются их цен­ностные иерархии. Общность между людьми порождается общностью формиро­вания и становления их в рамках одной ценностной системы - культуры. Следо­вательно, необходимо признать, что понятия о правах человека и человеческих ценностях определены культурно-исторической судьбой того или иного народа как носителя определенных ценностей. И юридическая наука, ссылаясь на “об­щечеловеческие ценности”, будет гораздо “объективнее” (если это понятие здесь уместно), подставляя под “общечеловеческие” ценности своей культуры. Следу­ет признать, что в действительности не может существовать юридической науки “вообще” - свода “инженерных” инструкций к построению правопорядка, как не существует и человека “вообще”, вне того или иного культурно-исторического контекста.

Юридическая наука в последние годы оказалась в сложном положении: с одной стороны, проблемы идеологического характера должны оставаться вне на­учного юридического мышления, в круг задач которого не входит формулирова­ние интересов различных слоев и групп населения, ценностей социума, с дру­гой - принимая в качестве фундамента своих построений то или иное решение вопроса о природе права, основываясь на определенном правопонимании (как

мы неоднократно указывали, понимание всегда связано с определенной ценност­ной позицией субъекта), через правовую доктрину наука воздействует на право­вую и, соответственно, на государственно-правовую идеологию. Отраслевые юридические науки, в частности, конституционное право в описании и конст­руировании правовых институтов тем более зависят от действующей государст­венно-правовой идеологии, так как опираются, в первую очередь, на нормы дей­ствующего права. Даже применяя социологические методы, ученый находится под идеологическим воздействием действующего права, так как интерпретация фактов проводится им при сопоставлении с действующим правом.

Таким образом, юридическая наука является проводником политических интересов, и этого ей избежать не удастся до тех пор, пока право будет норма­тивной системой - системой должного, ценностно не безразличного поведения. То есть никогда. Иллюзорная деидеологизация права и правового мышления приносит только вред общественному развитию, так как порождает несправед­ливость, обеспечивая интересы близких к власти кругов. Идеология “правового государства”, “гражданского общества”, “общечеловеческих ценностей”, пер­вичности личности и ее субъективного права по отношению к государству и обя­занностям, “равенства различных форм собственности” - идеология “удавшихся” и немногочисленных социальных слоев, основная задача которых сделать свое благосостояние, полученное на волне распада государства, “неотъемлемым и прирожденным”. Те же правоведы, которые выдают суждения о должном за тео­ретические истины, вносят свой весомый вклад в этот обман. Следует согласить­ся с А.И. Экимовым, что все правовые идеи обусловлены и обязаны своим суще­ствованием какому-либо конкретному интересу или ценности^[685]. И лишь в той ме­ре, в какой имеет место общность ценностей представителей науки и народа, различных индивидов и социальных групп, возможно не замутненное субъек­тивными ценностями представление о праве. Последнее еще раз подчеркивает значимость существования единой для всего государства правовой идеологии,

основанной на той системе правовых ценностей, которые вытекают из культур­ного своеобразия народов этого государства. Если говорить о России, то, на наш взгляд, это - несомненно, евразийская государственно-правовая идеология, учи­тывающая все культурное многоцветие народов России, объединенных общей судьбой и, следовательно, общими ценностями.

Правовая идеология определяет доминирующий принцип построения пра­вопорядка, который, по “идее”, должен целиком зависеть от правового ментали­тета, народного правосознания и является совокупностью способов и средств правового регулирования. Принцип “разрешено все, кроме прямо запрещенного” представляет собой ставку на высокий уровень личностного морального созна­ния, индивидуальную совесть, на доверие к субъектам общественных отноше­ний, самостоятельно определяющих морально-нравственные императивы. Ре­форматоры отечественного права решили строить правопорядок новой России на этом принципе. Однако он не воспринимается отечественным правосознанием, в котором, с одной стороны, морально-нравственные и правовые регулятивы су­ществуют неразделимо (“правда” не воспринимает “голый” юридический фор­мализм как необходимый компонент правопорядка), с другой - отсутствует тра­диция морально-нравственного самоопределения и индивидуализма. В результа­те успеха добились только те, кто смог “растолкать локтями” окружающих, а у них моральный индивидуализм выглядит скорее как эгоизм, а не как индивиду­альная совесть. Кроме того, никогда в России свобода сама по себе не ставилась на первое место в ценностной иерархии народного этоса.

Со времен начала реформ прошло много времени, и указанный принцип обнажился в своей явной неполноценности. Некоторые правоведы находят при­чину в том, что данный принцип осуществим в полной мере “лишь в зрелом гра­жданском обществе, каковым Россия пока не является”, и в стране не сложилась многовековая традиция законопослушания^[686].

Возразим здесь следующим: во-первых, невозможно с позиции научной рациональности обосновать точку зрения, согласно которой для России необхо­димо быть гражданским обществом, так как указанное разграничение порождено тем же антропологическим мифом о доброй (самой по себе) натуре человека, реализующейся полноценно лишь в свободном от государства (необходимого, “вынужденного зла” - в терминологии либералов) пространстве, которому обязан своим возникновением и принцип “общего дозволения”. Во-вторых, не соглаша­ясь с отрицанием традиции “законопослушания” в национальном правовом опы­те, можно задать вопрос: как без традиции законопослушания в СССР выполнял­ся другой принцип: “дозволено то, что разрешено законом”? Каким образом в отсутствие этой традиции народ столько молчаливо терпит, превратившись со времен Петра 1 в объект постоянных реформ и экспериментов?

Дело в том, что правосознание для реализации общедозволительного принципа необходимо предполагает жесткое разведение права и морали, духов­но-нравственного и правового начал в жизни человека. Законодатель, вводя этот принцип, с одной стороны, возлагает надежды на моральное сознание, на уваже­ние к другой личности, способное “остановить” использование дозволения со злым умыслом, с другой - гарантирует свободу в выборе морально- нравственных ориентиров. Россиянин, для которого право неразрывно связано с понятием “правда”, а государство воспринимается не как “вынужденное зло”, а как единство русского народа, общая, объединяющая ценность, абсолютно пра­вильно понял этот принцип как дистанцирование государства от вопросов прав­ды и справедливости, морали и нравственности. Но при этом вместе со свободой морально-нравственного самоопределения россиянин стал и в правовом смысле “самоопределяться”, восприняв уход государства со столь важного для него ду­ховно-нравственного пьедестала, каким оно было весь период российской госу­дарственности, как слабость, ненужность государства. Уважать закон и право про­сто за то, что это “право”, за то, что оно удобно, выгодно, рационально, русский че­ловек не может, и из этого следовало бы исходить нашим реформаторам и правове­дам.

В какой-то период верховенство этого принципа действительно вытекало из самой социальной среды, “снизу”, так как власть сама способствовала мощной пропагандистской кампании по навязыванию обществу радикального либера­лизма, а также по очернению всей российской истории, в которой личность была якобы (по западноевропейским меркам) излишне зажатой. Видимо, в силу этой самой “зажатости” Россия известна во всем мире своими достижениями в облас­ти культуры, искусства и науки - тех областей, где требуется максимальное рас­крепощение личности. Да и вообще, можно ли сказать, что современный средне­статистический американец, живущий по принципу “бери от жизни все”, более свободен, чем среднестатистический россиянин¹?

Однако сейчас дается его трезвая оценка, и следует согласиться с Н.И. Ma- тузовым, отмечавшим, что будущее этого принципа должно быть обязательно связанным с принципом общезапретительным^[687][688]. Убеждение, идеологическое воз­действие должно превалировать над принудительными механизмами наведения порядка, так как правопорядок, опирающийся в основном на принуждение, не­полноценен - это очевидно. Однако для действенности убеждения необходимо учитывать традиционные ценности и менталитет россиян.

Деидеологизация российской правовой системы, представляющая собой, по сути, либеральную идеологизацию, привела к господству ценностной системы индивидуалистического типа (с превосходством ценностей личного блага по от­ношению к благу общему), что является грубым расхождением с традиционными ценностными иерархиями россиян и историей России, в которой всегда главен­ствовало идейное социальное начало. На наш взгляд, наличие всеохватывающей идеологии с гармоничным сочетанием коммунитарных и индивидуальных цен­

ностей есть единственный выход сохранить традиционный духовно-культурный, религиозный уклад России. Государство обязано взять на себя ответственность за духовно-нравственное развитие народа, выработав четкую моральную пози­цию и систему нравственных ценностей в соответствии с культурно­историческими традициями нашей страны, закрепив их в государственной идео­логии. В противном случае неизбежен “правовой нигилизм”. Таким образом, го­сударственно-правовая идеология России в XXI веке должна включать в себя идею не правового государства, а государства нравственного, “государства прав­ды”. Только в сильном государстве толерантность - признак верного вектора развития, а не агонии и слабости государственного и правового порядка.

Опыт исследования правового мышления имеет какое-либо значение лишь в том случае, если на его основе можно скорректировать представление о праве, процессах и событиях, имеющих правовую природу, о правопорядке в целом. Представляется важным здесь указать на то, что правопорядок в нашем прочте­нии проблематики правового мышления мыслится уже несколько иначе, чем ра­нее представлялся он как нечто объективно-закономерное, формируемое соци­альными инженерами аналогично тому, как строится здание архитектором и прорабами. Это, скорее, особый порядок человеческого общения, интерсубъек­тивного взаимодействия, в который вступают “признающие” друг друга в каче­стве ценностей субъекты, желающие соизмерять свое существование с другими людьми. На наш взгляд, прав Н.Н. Алексеев, утверждая: «Именно тот факт, что наряду с моим “я” и его внутренней жизнью существуют еще другие “я”, отно­шения между которыми складываются иначе, чем мои отношения к самому себе, этот факт и составляет основу правопорядка»^[689].

Своеобразие, характерность, индивидуальность составляют существенную особенность личности - во внутренней личной жизни каждого человека мы на­ходим максимум уникальности и своеобразия, высочайшее напряжение харак­терности. Как же достигается взаимопонимание в процессе общения, если два

человека уникальны и индивидуальны? Посредством нахождения точек сопри­косновения - общих ценностных позиций, полагает современная герменевтика. Те ценности, которые занимают одинаковое место в ценностной иерархии субъ­ектов, - то общее, что составляет основу для взаимопонимания. Следовательно, общение предполагает наличие чего-то общего, единства, некоего целого, частя­ми которого является частное, индивидуальное, - сознания и ценностные поряд­ки каждого входящего в общение индивида. Но, на наш взгляд, очевидно, что каждая культура отличается одна от другой различным ценностным порядком. Следовательно, наиболее успешно взаимопонимание достигается между людьми, принадлежащими одной культуре, одной социальной среде: классу, обществу, государству. И идеальная общая воля в государстве - не что иное, как достигну­тое единство в многообразии, то целое, которое состоит из частного и находится не в состоянии порождения, а в состоянии постоянного контакта с частным. По­этому основу здорового правопорядка составляет не принудительный момент (давление целого над частями) и не рационально-логический (механическое со­ставление целого из эгоистичного частного), а герменевтический: целое опреде­ляется частным, а частное - целым (целое понимается из частей, части - из цело­го).

Личность является частью общественного целого, понять (хотя бы частич­но) ее внутренний мир невозможно вне этого целого, которому она принадлежит, ее ценностный порядок, правовая культура и правосознание определены этим целым. Однако, будучи индивидуальной и уникальной, каждая личность имеет сугубо ей свойственное и глубоко интимное мироощущение и ценностный мир, что не позволяет целиком слить ее с этим целым.

Таким образом, беря за основу то, что общение - главный момент в идее правопорядка, в его понимании необходимо отправляться от того, что представ­ляет собой общение. Так как общение возможно лишь там, где имеется нечто общее - общие ценности (иначе невозможно взаимопроникновение индивиду­альностей), каждое государство целиком зависит от общепринятых в нем ценно­стных порядков, а следовательно, от культуры.

Весьма примечательны в этой связи слова К. Ясперса: «На уровне духа ка­ждый индивид выступает как момент в жизни целого; именно целое, олицетво­ряющее собой идею, - народ, нация, государство - определяет место и значение индивида... Если индивиды как представители “сознания вообще” связаны меж­ду собой тем, что есть в них тождественного, то в качестве носителей духа они объединены тем органичнее, чем своеобразнее каждый из них: органическая це­лостность есть “тождество различных”. Это тип коммуникации более высокий, чем связь эмпирических индивидов посредством взаимно приносимой пользы или связь людей, признающих общий закон»^[690]. Для самой возможности социаль­ного общения между личностями необходимо предположение какого-то “над­личностного целого”. Это целое и есть то, что называли “духом нации” Савиньи, Пухта, Гегель; “почвой” называл это целое Ф.М. Достоевский; на современном языке это - традиция, культура, символический универсум.

Таким образом, чтобы ответить на вопрос о соотношении правопорядка, правового мышления и культуры в контексте правовой идеологии, необходимо обратиться к социокультурной составляющей процесса осмысления (конструи­рования) социально-правовой реальности. Это важно, в первую очередь, потому, что модернизация отечественной правовой системы абсолютно не учитывает культурно-исторической преемственности, традиции и обусловленности право­вого мышления тех, кому адресованы реформы, и ангажированности тех, кому приходится их разрабатывать (мы имеем в виду западников, не желающих заме­чать то ценное, полезное, значимое, что есть в огромном количестве в россий­ской культуре и истории). Славянофилы и почвенники, консерваторы и сменове­ховцы, И.А. Ильин, евразийцы и неевразийцы, впрочем, также все последователи исторической школы права, сформированной в Германии Г. Гуго, К. Савиньи и Ф. Пухтой, справедливо отмечали, что право - продукт культурно-исторического творчества народов, и рациональный путь формирования правопорядка должен

дополнять это творчество оформлением народного правосознания в юридически законченные общезначимые формулировки, а не отрицать его.

Между тем следует признать, что на сегодняшний день в России практиче­ски отсутствует собственная, самобытная и оригинальная философско- и теоре­тико-правовая мысль, задачей которой было бы не слепое подражание западным моделям, а поиск своего пути правового развития, отвечающего духу и чаяниям российского народа¹. Провозгласили их в качестве доминант государственно­правового развития ведущие представители отечественной юриспруденции, еще в недавнем прошлом вполне справедливо критиковавшие европейский буржуаз­ный правопорядок и капитализм как далекие от совершенства общественно- политические идеалы^[691][692]. Теперь же почти не ставится под сомнение то, что эти ориентиры могут претендовать на универсальную роль морально-правовых идеалов для всего человечества и верховенство по отношению к иным ценност­ным порядкам.

В то же время осмысление такого богатейшего по своей многомерности явления, как право, с помощью понятий, выработанных в западноевропейской политико-правовой традиции, будет всем, чем угодно, но не наукой, так как нельзя “общую теорию права” строить на опыте исключительно европейской ис­тории и отбрасывать тысячелетний опыт истории других культур, который не укладывается в “прокрустово ложе” представлений о праве европейской науки. Поэтому важнейшим условием правоведения являются преодоление европейско­го эгоцентризма, привлечение в орбиту исследований всех возможных правовых культур.

Юридическая наука в XX веке столкнулась с новым для себя процессом универсализации и унификации правовых укладов. Процессы глобализации за­

тронули самые удаленные уголки планеты, и вряд ли остались регионы, в кото­рых ничего не слышали о правах человека, о правовом государстве, междуна­родных структурах правосудия, демократических свободах и т.д. Даже если лю­ди в данных регионах не желают ничего знать об этих ценностях, жесткая, а за­частую и агрессивная политика некоторых западных стран последовательно ве­дет к распространению своих идеалов.

Безусловно, права человека представляют собой важнейшее достижение западной цивилизации, центральное ядро философии права и правовой культуры европейских государств. Там они вписаны в цивилизационный контекст и со­ставляют стержень политико-правовых систем. Дальнейший вектор генезиса ев­ропейского права связан с данной ценностью, хотя и на этот счет есть сомнения ввиду нарастающей тоталитаризации потребительского отношения к жизни “од­номерного человека”, все интересы которого измеряются собственной выгодой и частно-правовым интересом.

Между тем гуманитарное право содержит в себе мощный потенциал в пла­не развития культурного, политического и правового плюрализма многополюс­ного мира. Защита прав коренных народов, малочисленных этносов, самобытных жизненных укладов от эгоизма современной цивилизации, а также поглощающей экоценозы машины общества потребления и должна выступать первоочередной задачей международного гуманитарного права. Бережное отношение к другому, утерянное в эпоху становления индустриальных обществ, должно стать новой глобальной идеологией, ценностью, ведущей к культурному многоцветью плане­ты. Поэтому юридической науке необходимо более самокритично относиться к своим основаниям, зачастую ведущим к навязыванию определенных позиций в понимании права.

Общеизвестно, что право само по себе, в отрыве от корней не может замес­тить и обеспечить моральность и духовность в общественной жизни. Норматив­ный массив все нарастает, а порядка, согласия, стабильности в общественной жизни не наблюдается. Как справедливо отмечается В.Н. Синюковым, кризис духовности, преступность, насилие, потеря смысложизненных ориентиров, упа­

док морали в западноевропейских странах прогрессируют на фоне великолепно разработанных формально-юридических систем, которые при всем их логиче­ском совершенстве и рациональности «по своей эффективности и человечности подчас не могут сравниться с “простыми” - традиционными, обычными, нравст­венно-религиозными, микроправовыми регуляторами»¹. Технизация и формали­зация правового регулирования не может не внушать тревогу: превращение его в нечто аналогичное машинному производству уничтожает ту главную ценность, которой служит право — справедливость. Не станет ли универсализация между­народного гуманитарного права еще одним шагом в формализации права и “от­рыве” последнего от культурных корней в тех обществах, где правопонимание совершенно иное, чем на Западе.

Дело в том, что классический идеал европейского правового мышления не­вольно выступает проводником глобализации, причем самых негативных ее тен­денций и качеств. Как мы уже подчеркивали, правовое мышление имеет склон­ность к формализму, стандартизации, стремится рассматривать социальный мир с позиции всеобщего масштаба с точки зрения универсальных шаблонов поведе­ния. Результатом этого качества являются глобальная унификация правовых ре­жимов и модель международного правового контроля, вследствие которого пра­вовые системы должны выйти из-под влияния отдельных государств и разви­ваться в соответствии с определенным правовым эталоном (в его основе лежит европейское право), призванным стать юридико-техническим инструментом обеспечения решения практических задач как торгово-экономического, так и гу­манитарно-экологического характера. Оставляя в тени интересы англо- американского мира и Европы, согласимся с тем, что предлагаемые всеобщая унификация и универсализация права еще дальше отходят от его живого начала, культурной сущности правовой системы^[693][694].

Правовой обычай, решение дела местным народным судом в соответствии с этноконфессиональными представлениями о правосудии и справедливости (ко­нечно, если все участники дела идентифицируют себя с данной этнической общ­ностью), ритуалы и традиции собственного народа являются мощнейшим факто­ром правовой мотивации, так как задействуют те структуры сознания индивида, которые составляют его предпосылки, жизненный мир, лежат в фундаменте ми­ровоззрения и мышления. Глобализационные векторы развития права направле­ны пока лишь в сторону моделей западноевропейского правового индивидуализ­ма, с его расчетливостью, постоянной заботой о защите индивидуальных прав, “частно-правовым эгоизмом”, как охарактеризовал римское частное право Ген­рих Гейне. Не следует забывать, что универсализация, формализация и рациона­лизация права приводят к конфликту абстрактных правовых предписаний с жи­вым, зависящим от конкретных обстоятельств чувством справедливости, вопло­щению которой в обществе и должно служить право.

В качестве примера приведем статью одного из крупнейших правоведов советских времен Л.С. Явича “О философии права на XXI век”^[695]. В ней речь идет практически о задачах философии права нового столетия: среди них - дальней­шая проработка и универсализация доктрины прав человека, интеграция в миро­вое сообщество (с которым автор почему-то отождествляет страны “золотого миллиарда”), глобальный рынок и правопорядок, вступление в НАТО и т.д. (по­следнее, кстати, вообще непонятно, каким образом вписывается в проблемное поле философии права).

Данную статью можно рассматривать как еще одно подтверждение того, что глобализация - не объективный процесс, а, скорее, продукт субъективных предпочтений заинтересованных кругов и неосознанного протекционизма ра­ционалистических установок научного мышления, в нашем случае - правового мышления.

Это прекрасное свидетельство того, что концепция прав человека и право­вого государства по своей логике ведут к искусственной глобальной унификации политико-правовых укладов. Правоведы не случайно объединились вокруг идеи прав человека, так как впервые за долгие годы дискуссий найдено, казалось бы, универсальное мерило справедливости, с помощью которой можно объединить концепции естественного права и юридического позитивизма, право и закон (в терминологии В.С. Нерсесянца). Многие юристы считают, что вопрос о сущно­сти права уже снят, так как права человека, закрепленные законом, превратились в высшую правовую ценность, и проблема правопонимания утратила свою акту­альность. Осталось лишь создать систему гарантий этих прав, и здесь, как нельзя кстати, подвернулась идея международного правопорядка как системы глобаль­ных институтов контроля за нарушением этих прав. Внутригосударственных ин­ститутов им не хватает, так как в конечном счете идея, согласно которой власть может быть ограничена правом, не может не предполагать воздействия принуди­тельной силы на эту власть в тех случаях, когда самой этой властью право нару­шается и нужно его защитить, для чего и необходимы системы межгосударст­венного контроля. В этом плане идея правового государства, безусловно, космо­политична и является, по сути, промежуточной на пути к идее планетарного го­сударства.

Однако вновь возникает вопрос: какими внешними гарантиями можно убе­речь от произвола международную власть? К чему может привести эта страшная машина по защите прав человека, говорить не приходится: трагедия Югославии - яркое тому подтверждение. И наивно полагать, что международное правительст­во будет демократичным: уж слишком различны отдельные государства по своей мощи, чтобы можно было вести речь о равенстве. В этом плане пророческими можно считать слова русского правоведа Н.Н. Алексеева: “Вселенская власть, поставленная во главе планетарной федерации, будет чудовищем силы, превыше которого не может уж стоять никакой другой властный союз”^[696].

Поэтому, на наш взгляд, очевидно, что лишь та власть, которая будет сама себя ограничивать во имя собственного народа, будет справедливой. Значит, правы были русские правоведы, говорившие о внутренней правде, о духовно­нравственных границах произволу, что возможно лишь в рамках отдельного го­сударства как носителя определенной культуры, истории, традиции, а не плане­тарной федерации.