Вступление. Критический анализ теории симулякра Ж. Делеза

«Мы называем этот мир интроецированных и проецирован­ных, пищеварительных и экскрементальных частичных внут­ренних объектов миром симулякров», — заявляет в книге «Различие и повторение» Ж.

История уходит в историю. Вечное возвращение — бес­конечная и безначальная прямая, ничего и никогда не возвра­щающая, уводящая мысль все дальше в тупиковый лабиринт, из которого не ведет утерянная нить. Воля к власти — инце- стуальная мания, достойная внимания психоаналитика, взры­вающая структуры мышления, да так, что они уже не пронза­ют высоту и не вонзаются в глубину, а рассыпаются по поверхности крошечными сингулярными кусочками, осколка­ми посоха, стержня, стрелы. Прожорливый хаос и достойный некогда восхищения космос рухнули. Осталась пустота, в ко­торой туда-сюда скитаются духовные атомы Эпикура, не все­гда ведая, что творят.

Итак, с одной стороны, мысль бредет без пути и дороги, не разбирая во тьме направления своего движения и только понимая, что оно прямолинейно, и, если и закончится, то в тупике. С другой стороны эта тотальная беспутность - распутность мысли простирается на поверхности, причем не вертикальной, а горизонтальной. Не поверхности восхождения или нисхождения, а поверхности расширения. Что же остается мышлению, слепому и уложенному в плоский гроб, постав­ленный горизонтально, как не смотреть на небеса? И оно смотрит. И что же оно там видит?

Слепое мышление видит на небесах грязь. Грязь под ног­тями того, кто его сотворил. Неважно, Бог или природа, не­важно, софисты или Платон. Но, повернутое во вне, мышле­ние опрокидывает фантазмы своего видения на себя, вернее, на ту поверхность, по которой оно растекается, и поверхность, содрогаясь от ужаса, раскалывается. Трещина проходит по по­верхности, трещина, рассекающая ее на две неравные части, одна из которых — обозначаемая, другая — обозначает.

Вот это — та реальность, которую следует петь. Это — открытие интеллектуальной переоценки. Переоценки, давно известной под названием переоценки всех ценностей.

Если нынешний век так омерзителен, то почему бы не возвеличить внутреннее содержимое той бочки с отбросами, коей является человеческое тело? Я имею в виду физическое, а не ментальное содержимое: органы тела, прикрытые кожей, все экскременты, все отходы жизни этих органов. Бодрийяр писал, что следующим ходом за демонстрацией порнографии будет уже не показ половых органов, но показ внутренних ор­ганов тела. От не видимого глазами действующих лиц — до абсолютно не видимого, скрытого под покровом кожи. Тем более не видимого для слепца — слепого мышления, идущего туда, куда само не знает. Может быть, этот показ вызовет еще большее вожделение, еще более мерзкую похоть? Тяга к пси­хоанализу произведений искусства — вот путь такой пере­оценки. Тот самый тупиковый путь, по которому вслепую бре­дет ослепшее мышление слепых полулюдей-полуживотных, барахтаясь в грязи собственных экскрементов.

Но оставим эмоции. Симулякры, действительно, сущест­вуют, и неправильно было бы не видеть их. Ибо они все равно дают о себе знать, указывая, нашептывая и намекая на слабо­сти восхождения и бессилие нисхождения, на силу и мощь нейтрально и плоско расположившейся поверхности, силу и мощь положения середины, усредненности, средних. Но так же неправильно было бы при этом говорить о том, что симу- лякры что-то символизируют. Внимание к симулякрам и воз­величивание этих фантомов не следует преувеличивать. По­смотрим, к каким выводам может привести нас теория, понимающая симулякр как символ.

Допустим, что симулякр — это символ. Но как понимать символ? Допустим, как знак²⁸. А что такое знак? Это — эф­фект сигнальной системы, то есть системы с нарушенной симметрией, с несимметричными элементами.

Идея вечного возвращения удобна для того, чтобы пред­ставить мир как бесконечную вереницу копий, зашедшую так далеко, что мышлению уже давно не до оригинала, не, тем бо­лее, до его истока. Получается, что мир, окружающий нас, до отказа набит копиями (читай: симулякрами)^[26]. Симулякр при этом превращается в истинную форму сущего. Потому что других форм нет, либо до них нет дела. Но ослабление сходст­ва копии с оригиналом требует различия, и вечное возвраще­ние постоянно это различие воспроизводит. Различие — вот условие повторения, та мзда, что платят вещи мира за собст­венное возрождение (или перерождение?). И на этом самом основании, на основании того, что симулякр в себе несет усло­вие собственного повторения (различие), он объявляется сим­волом, то есть знаком. С другой стороны, получается, что вещь — это симулякр, ибо она-то и сведена к различию, которое раскалывает ее. Хотя не вполне понятно, что значит «сведе­на»? И кем сведена? И по собственной ли воле? По Делезу по­лучается: вещь — это симулякр, симулякр — это символ, сим­вол — это знак, знак — это выявление различия. Подобной теории явно не хватает аргументации. Она перегружена не­обоснованными тезисами (с которыми можно и не согласить­ся) свободно живущего ума, основной принцип жизни которо­го — различие, возведенное в абсолют. Ведь каждый тезис требует доказательства, а не просто провозглашения, подразу­мевающего при этом, что и он — симулякрен.

«Живая мысль» Делеза движется дальше. На вечное воз­вращение накладывается изумительная обязанность: не допус­кать «оснований-обоснований», ибо они разрушат тождество вещи и симулякра, то есть «высшей формы», а этого не хоте­лось бы теории, у которой никаких оснований нет. «Крах со­держания» — это отсутствие основ, хаос мысли и жизни, без­образная куча людей, животных и вещей, объявленных симулякрами. Существует и другая манера философствования, примером которой являются тексты Гегеля. Да, в «Науке логики» встречаются логические ошибки. Но не симулякры. Гегель честно искал истину.

Философия симулякров же ищет не истину, она ищет вы­ход из затруднительного положения, из кучи мнимостей, кото­рую сама создала.

Надо думать, Платон никогда не признавал за симуляк- ром высшей формы вещи. Он и слова-то такого не знал. Не знали его и многократно воспетые Делезом софисты. Они лишь нарушали законы логики, учили этому других и брали за это деньги. Не стоит думать, что величие софистики — дове­дение вещи до состояния симулякра, и ничтожество Платона — в том, что он это величие не разглядел. Симулякр — это срединная поверхность, хаос, вечно возвращающийся, брюхо, вечно страдающее несварением. Он не может понравиться фи­лософу. Платон не опровергал себя, рисуя образ Сократа. Со­крат был честен с честными и врал с лжецами. И сама его смерть — не симулякр, это последовательное продолжение его жизни. Именно смерть за идею выражает чистое и невинное состояние искренней греческой мысли. Но не в том смысле, что идея убивает, а в смысле реального равенства, равновесия между жизнью ментальной и физической, между вещью и ее сущностью. Равенства, а не различия.

2.2.