Типы символов

Прежде чем философски анализировать понятие символа, надо выявить его реальную соотнесенность с различными сферами общественного сознания и познать, как символ понимается в обыденной речи, с тем, чтобы иметь эмпирический критерий теоретической оценки этого явления.

Существует многообразие в использовании слова «сим­вол»: «Он — символ нашей эпохи» (в пропаганде, политике), «все преходящее есть только символ» (в искусстве), существу­ют науки — символическая антропология, символическая ло­гика. Есть Символ веры (в христианской религии), «символ пещеры» (в «Государстве» Платона). Как видно, символополь- зование разнообразно, отношение к символу — тоже — «от великого до смешного»...

Поэтому мы не будем останавливаться только на чувст­венном материале. Сначала мы исследуем наше представле­ние о символе. Тем самым мы покажем, каково всеобщее ощу­щение символа, а затем изучим его природу теоретически.

Символы в науке. Математика — самая точная из всех на­ук, самая доказательная. Рассмотрим на ее примере символ в науке.

Мысль Кузанского о совпадении в абсолютном максиму­ме прямой, треугольника, круга, шара указывает на математи­ческий символизм бесконечности, где любой знак может быть выражен через другой. Философ осознанно использует мате­матический аппарат для решения богословских проблем: «Ес­ли приступить к Божественному нам дано только через симво­лы, то всего удобнее воспользоваться математическими знаками из-за их непреходящей достоверности» ^[2]. При этом символы Кузанец описывает как «сущности, которые не со­всем лишены материальных опор, без чего их было бы нельзя вообразить, и не совсем подвержены текучей возможности».

В качестве примера математического символа можно ис­пользовать рассуждения П. А. Флоренского о точке^[3]. Точка — это начало всего. В этом качестве она и есть, и не есть; высту­пает символом и бытия, и небытия. Согласно этому Флорен­ский анализирует два определения точки: пифагорейское и эвклидово. Первое гласит, что «точка есть единица, имеющая положение». Стало быть, геометрическое тело есть множество точек. Все состоит из точек. Эвклид же определяет ее как «тело на границе своего уничтожения».

Таким образом, в пифагорейском контексте точка — еди­ница, в эвклидовом — ничто. В культуре точка используется для указания единства каких-либо вещей, их неделимости, са­модостаточности. В то же время она — символ пустоты, «от­рицательно-экзистенциальное суждение» об объекте, указание на то, что эта пустота никогда не будет заполнена.

Заметим, что в интерпретации Флоренского точка рас­сматривается как философский и богословский символ^[4].

Известно, что в математике существуют иррациональные числа. Их нельзя точно представить в виде дроби m/n, где m и n — целые числа. Но всегда можно найти для любого ирра­ционального числа дробь m/n, как угодно мало отличимую от иррационального.

Последнее — смысл первого, первое — оболочка послед­него. Таков математический символ, возникающий в синтезе целого и иррационального.

Можно заключить, таким образом, что в математике сим­вол — это такой знак, значение которого уточняемо до беско­нечности. Но он всегда остается собой: сколько бы мы ни уточняли, будет наличествовать невыразимый, несводимый иррациональный остаток — намек на нечто тайное, сакраль­ное в существе этого знака.

Показательны в свете поставленного вопроса высказыва­ния В. Гейзенберга о роли символов в познании. На архаиче­ской, бессознательной ступени познания «вместо ясных и от­четливых понятий существуют образы, насыщенные ярким эмоциональным содержанием, которые не мыслятся, а как бы наглядно созерцаются.

Философские символы. Это, прежде всего, категории, фундаментальные понятия, указывающие наиболее сущест­венные признаки бытия и мышления. Сущность и явление, со­держание и форма, возможность и действительность, необхо­димость и свобода — все эти сущностные диады взаимоопре- делимы внутри себя и между собой. Смысл «переливается» из одной категории в другую, образуя семантический универсум. Для примера возьмем категории Гегеля — бытие, ничто, ста­новление, как он их понимал в «Науке логики».

Бытие — это все, но все бескачественно. Поэтому оно — чистая неопределенность и пустота, следовательно — ничто. Ничто — тоже совершенная пустота, пустое мышление, как и бытие. Стало быть, бытие и ничто слиты друг с другом. Что возникает в этом слиянии? Становление, означающее, что бы­тие перешло в ничто, а ничто — в бытие. Каждое из них исче­зает в своей противоположности, или происходит становление (через различие, которое растворилось). Один процесс отсыла­ет к другому, один содержит в себе другой в «снятом» виде.

Философский символ — это предельно общее понятие или закон, указывающий на всемировую связь универсальных признаков природы и мысли.

Символы в политике. Политика суть государственные или общественные дела (от греч. politica, polis). Жизненная клеточка политики — юридический закон, в идеале направ­ленный на благо общества. Так вот, закон — это символ, а символ — это закон. Хотя и не только юридический. В каком смысле можно говорить о том, что закон — это символ? В том, что он выступает идеальным планом, конструкцией человече­ского поведения в обществе. Это такая задача, которая в своем единстве должна выполняться огромным множеством индиви­дов, несмотря на их личную неповторимость. Закон стимули­рует нас к действию или недеянию.

Яркий тому пример — «Законы» Платона. В этом диалоге утверждается следующее: закон должен быть основан на доб­родетели и справедливости, вести общество не к войне, но к миру, к безопасности. Закон, таким образом, задает опреде­ленный план поведения, который у позднего Платона строго регламентирован системой поощрений и наказаний. Это — своего рода программа бытия человека. В свернутом виде за­кон интерпретирует жизнь людей, а жизнь людей в разверну­том виде демонстрирует закон. Итак, закон — это формула существования, приводящая к торжеству добродетели. Конкретные примеры можно найти у Платона в «Государстве» (в «Символе пещеры», а именно тогда, когда воспарившая к идеям душа должна вернуться на землю в целях просвещения), в «Политике» (когда говорится об искусстве государственного правления как распознавания природы и свойств души), в «Законах» (например, тогда, когда говорится о необходимости почитания богов, демонов, героев, своих родителей и родст­венников вообще, а за ослушание полагается суровое наказа­ние, вплоть до смертной казни).

Итак, юридический закон своей суггестивной силой по­буждает к действию, а потому является политическим симво­лом. Политический символ — это законоположение жизни бесконечного числа индивидуальностей, направленное на их благо.

Символы в искусстве. Как «атомом» философии является категория, так исходный пунктом искусства выступает образ.

Чем образ в искусстве отличен от символа? Тем, что если образ самодостаточен и безусловен, то есть указывает только на себя, то символ начинается с условности, с указания на не­что другое, как правило, возвышенное. Например, в стихотво­рении Вяч. Ив. Иванова «Дриады» неискушенный читатель увидит только гимн нимфам, покровительницам деревьев. Од­нако на самом деле речь идет о глубочайшем и древнейшем символе бытия — Древе Жизни. И он понимается так глубоко, что в нем просвечивает и символика хтонического, одним сло­вом — бытие, ничто, становление.

Все мотивы «демонизма» у Врубеля — «Тамара и Демон», «Демон сидящий», «Демон поверженный» — говорят о глубо­чайшей символике иного мира, направленной на то, чтобы бу­дить душу от мелочей повседневности величественными об­разами. Итак, символизм в искусстве приводит к идейной образности и образной идейности. Символ — это вещь, наме­кающая на высшую истину искусства — красоту. Именно в искусстве возникает уникальное явление — символизм. Это и творческий процесс, и художественное течение в истории ис­кусств, и душа культуры, и средство экспрессии этой души,

7

имеющее высшее назначение .

Что такое символ в символизме? Это есть слово, смысл которого не связан названием, бесконечен, меняется в разных контекстах, уводит мысль цепочкой ассоциаций в неизречен­ное; слово, имеющее душу и развитие. В условиях, когда внешние средства общения отстают от духовного роста лично­сти, только символ в сочетании своих качеств (условность, многозначность, суггестия) способен выразить внутренний опыт. Откуда берет поэт такие слова? Из Мировой Души. Как это ему удается? В его память вкладывает символы сам народ, и они выступают первоначальными категориями, способными вместить в себя реальнейшее знание.

Мифологический символ. Символ, понятый как действие, есть миф — вот мысль Вячеслава Иванова. Миф — это синте­тическое суждение, где подлежащему символу придан гла­гольный предикат.

Итак, мифологический символ есть принцип бытия, вскрывающий существование с его «наиболее интимной и жи­вой стороны»⁸.

Еще раз: миф есть символ, понятый как действие. Поэто­му мифический символ действенен. Даже если он не является религиозным, он призывает к себе, ведет за собой, побуждает к действию не только фантастически, но и реально.

Символы в религии есть, прежде всего, указания на дву- мирность Вселенной — она небесная, она земная. На стыке этих двух сфер «вспыхивает» символ. Это красноречиво пока­зано П. А. Флоренским в теоретической работе «Иконостас», на примере сновидения и иконы.

Философ анализирует процесс сновидения, ибо именно в нем человек способен сквозь разрыв в оболочке внешнего мира увидеть инобытие — чистое, духовное, святое. Сновидение насквозь символично. Это чистый смысл иного мира, незри­мый, невещественный, но является он как бы видимо и веще­ственно.

Символом чего является сновидение? В дольнем мире — горнего, в горнем мире — дольнего. Одним словом, символ возникает там, где даны сразу два аспекта жизни — внешний и внутренний.

Видение высшего блага не от нас зависит, но, как полага­ет Флоренский, от потусторонних сил, поднимающих нашу душу к созерцанию Всевышнего. Оно объективней вещной объективности. Это своего рода кристалл, по законам которого выстраивается весь земной опыт, становясь тем самым «сим­волом духовного мира»^[7].

Изображения святых в иконостасе — суть символические свидетели на границе видимого и невидимого. Иконостас как граница между горним и дольним (или их синтез) — это сами святые, а не просто кирпичи, камни, доски. Лики иконо­стаса — как бы «окна» в мир небесный, позволяющие нам об­щаться с беспредельным. Икона тоже символ, но лишь поня­тая как духовный образ. Без этого понимания перед нами не икона, а доска.

Но «окно» не существует само по себе. Оно лишь тогда есть, когда сквозь него струится свет. Иначе это — дерево и стекло. Флоренский указывает, что символизм состоит в сле­дующем; через икону совершается восхождение «от образа к первообразу»^[8]: когда налицо онтологическое соприкосновение нашей души с Высшим Разумом.

Таким образом, в религии символ суть знак инобытия, высшей незнаковой сущности, основанный на реальной вере в символизируемое.

Магический символ. Магия, как известно, бывает белой и черной. Она насквозь символична. Специфика магического символа состоит в способности посредством него (порчи, ле­чения, заклинания) вызывать добрых или злых духов, контро­лировать их поведение и воздействовать через это на природу и людей.

Итак, маг верит, что символ наделен способностью «управлять невидимыми обитателями стихий и астрального мира»^[9]. Магическими символами, кроме ритуальных, назван­ных выше, являются магический жезл с иероглифами, магиче­ский меч, магический круг (из которого заклинался дух), пен­таграмма, символизирующая в обычном виде человека, а в перевернутом — «козла», дьявола.

Те, кто занимается магией, используют ее символы в це­лях получения от невидимого мира редких знаний или сверхъ­естественной власти. В теории и практике магии выделяются следующие положения: во-первых, видимому миру соответст­вует невидимый аналог, который в высших своих ипостасях населен ангелами, а в низших — демонами; во-вторых, по­средством символов можно входить в контакт с этими духами и получать от них помощь. При этом есть риск того, что злой дух овладеет душой черного мага и приведет его к гибели^[10].

Дж. Фрэзер так описывает ритуал симпатической магии (основанной на убеждении, что благодаря тайной симпатии вещи влияют друг на друга): индейцы Северной Америки ве­рят, что стоит поразить иглой или стрелой изображение врага, как он почувствует острейшую боль; а если это изображение похоронить, то умрет и его прототип^[11]. В данном случае про­цедура умерщвления оригинала — не что иное, как магиче­ский символ всеобщей связи внутри универсума, и, через это, духовной власти над человеческим существом.

Мистериальный символ. Само слово «мистерия» означает тайну, таинство. Это, пожалуй, древнейший из всех типов символов. Он возникает в античности в культах некоторых божеств (Диониса, Исиды и Осириса, Кибелы, Деметры, Орфея). Это высший синтез языческой религиозности и сим­волизма. Ибо и символ — тайна, всегда оставляющая «за за­навесом» глубинную первооснову сущего.

В качестве примера приведем церемонию известнейших Элевсинских мистерий. Название свое они получили от имени города Элевсина, где каждые пять лет отмечался праздник в честь Деметры и ее дочери Персефоны.

Фабула мистерий такова: в них используется миф о по­хищении Персефоны богом подземного царства — Аидом, Он силой захватил богиню и заставил быть его царицей, Мать Персефоны — Деметра скитается по миру в поисках дочери. Наконец она предстает перед Аидом, умоляя отпустить домой ее дочь. Аид первоначально отказывает, ибо его жена уже вку­сила граната, символа смерти. Наконец он дает свое согласие, но с условием, что она будет возвращаться в царство мертвых на полгода.

Внешне эта фабула символизирует смену времен года. Но это лишь оболочка для глубокого духовного содержания, а вместе они составляют мощный символ. Подлинный смысл

Элевсинских мистерий установить трудно, ибо посвященные давали обет молчания, но все-таки сделаем такую попытку. Обратимся к символизму этого таинства.

Душа человека — Психея, Персефона — носительница подлинного бытия, тогда как ее телесная оболочка — вмести­лище зла, бед и страданий, гробница души (Платон). Рожде­ние в физическом мире суть смерть в полном смысле слова. Рожденный рождается тогда, когда душа освобождается от плоти. Это достигается или во время сна, или специальной тренировкой.

Человек должен совершенствовать свою душу, ибо ее ожидает в загробном мире та судьба, которую она заслужила при жизни на земле. Цицерон по этому поводу сказал, что Элевсинские мистерии учили «не только как жить, но и как

умирать»^[12].

Приведем также пример Дионисийских мистерий и их символики. Фабула известна: Дионис — бог плодоносящих сил земли, родился из бедра Зевса. Мстительная Гера застав­ляет титанов разорвать его на семь частей (ибо Дионис был сыном Семелы), что они и делают, съедая плоть бога и не тро­нув только его сердца. Афина приносит сердце Диониса Зевсу. Он испепеляет титанов молнией и из спасенного сердца воз­рождает Диониса^[13].

В психологии культа можно выделить три момента: па­фос, катарсис, экстаз.

Пафос. С VI века до н. э. культ Диониса становится официальным в Афинах. Он отличен от культа других богов «энтузиазмом» — если в иных обрядах священнодействует лишь жрец, а толпа верующих пассивно созерцает, то на празднике Диониса радеют все; за равное право участия каж­дого в служении Дионисии получили название оргий.

Из осмысления сущности божества с неизбежностью вы­текает особенность культа: гармонии, форме, покою, завер­шенности противопоставлены дикий хаос экстатической пля­ски, разлад и боль вечного разлучения с самим собой; изначальной индивидуализации — разрушение границ от­дельного «я», приобщение первобытному единению душ.

Этот ритуал настолько экстатичен, что может довести че­ловека до безумия. Что делать, чтоб его избежать?

К а т а р с и с . Человек должен прийти в состояние «право­го безумия». Путь к нему — это возбуждение страсти, доведе­ние ее до запредельного экстаза, что достигалось сначала ор- гийным воздействием флейт, позднее — зрелищем и дифи­рамбом трагедии.

Дионис является оргиастам под разными именами и мас­ками. Дионисийское превращение замыкает катарсис — люди чувствуют единение друг с другом, природой и божеством, они новым взглядом смотрят на просветленный, преобразо­ванный богом мир, преодолев личную ограниченность, они сливаются с природой, через нее наполняясь богом, становясь богоодержимыми.

Экстаз. Целью катарсиса выступает экстаз — восторг от приобщения к чувству вселенского страдания, или «правое бе­зумие». Это балансирование души на грани провала в бездну сумасшествия, когда ясность сознания затянута пеленой фан­тасмагорий экстаза — восторга переживаемого страдания. Дионисийская экзальтация должна разрешиться апполоний- ским видением, и оргийное возбуждение дает мощную основу для творчества.

Итак, мы видим диалектику дионисова действа: очищение от страстей (катарсис против пафоса) путем их возбуждения (катарсис через пафос), и достижение исступления (экстаз), в котором безумие (пафос) становится правым (катарсис).

Принимая сущностью пафоса — страдание, катарсиса — утешение, экстаза — восторг, видим: страдание грека находит успокоение в очистительном воздействии трагического искус­ства, испытание мучительных страданий вызывает восторг и наслаждение^[14].

В чем символизм культа? Женщины-мэнады (жрицы Диониса) разрывают козлят (символы Диониса) в целях на­полниться божеством (Дионисом). В тождестве сплавлены все — жертва, бог и жрецы; бог сам становится жрецом — че­ловекоубийцей. «Хоровод козлов» — трагический хор — сим­волизирует природные силы уничтожения и воссоздания, сам становясь субъектом этих процедур.

Трагическая символика пронизана идеей возрождения. Можно сказать, что дионисийские мистерии учили не только умирать, но и возрождаться. В этом их глубочайший символизм.

Мистический символ. Мистический в переводе с греческо­го означает «таинственный», поэтому мистический символ очень близок к мистериальному, тем более, что и в том, и в другом случае с помощью символа устанавливается отноше­ние «Я — Бог». Но если мистерии — это античный ритуал, то мистика — религиозная практика, охватывающая все времена и народы. Далее: мистерии — это коллективное действо, мис­тический ритуал — индивидуален.

Более того, если мистерии с необходимостью зрелищны, то мистический символ может не иметь такого качества. Он может быть просто молитвой, восклицаниями, повторенными тысячи раз подряд, неким аскетическим образом жизни, как, например, «умное делание» православных монахов, включа­ющее в себя гипнотическое сосредоточение на мощном симво­ле христианства — кресте. Это может быть также система ме­дитаций с оптимальными позами и регуляцией дыхания (йога, исихазм), с бешеными плясками или с тихим умилением. Все это — содержательные символы, указывающие на степень слияния с Божеством. Что очень важно, это предпочтение в мистике символов понятиям, ибо, как утверждают все без ис­ключения мистики, Бог не познаваем рационально. Возможно только иррациональное, таинственное, символическое пости­жение Божества. Центральным символом при этом является «смерть». Он указывает на опыт, разрушающий прежние структуры сознания. При этом в экстазе достигается непосред­ственное единение с абсолютом. Мистический символический смысл может передаваться лишь при помощи неадекватных намеков или молчания. Поэтому мистика придерживается апофатической теологии, наделяющей абсолют лишь отрица­тельными признаками¹⁷. Для примера приведем выдержки из «Мистического богословия» Св. Дионисия Ареопагита: «О пресущественная, пребожественная, преблагословенная Троица![...] Вознеси нас на неведомую, пресветлую и высо­чайшую вершину познания Священнотайного Писания, где подлинные таинства Богословия открываются в пресветлом

Мраке безмолвия, в котором при полнейшем отсутствии света, при совершенном отсутствии ощущений и видимости наш не­восприимчивый разум озаряется ярчайшим светом, преиспол­няясь пречистым сиянием!

Да будут таковы всегда мои молитвы![...]

Только будучи свободным и независимым от всего, толь­ко совершенно отказавшись от себя самого и от всего суще- го[...] ты можешь воспарить к сверхъестественному сиянию Божественного мрака »^[15].

Здесь видно, что Троица, таинства Богословия, молитвы — это оболочки символов, символические знаки. За ними сто­ят символизируемые «пресветлый Мрак безмолвия», «пречис­тое сияние», «Божественный Мрак». Вместе с субъектом по­клонения они составляют символы (обозначающее, обозна­чаемое, обозначатель).

Теперь на основе эмпирического материала можно дать рабочую экспликацию понятия символа. Прежде всего — это вещь. Структура ее такова: есть символизируемое

(смысл), символизирующее (чувственное явление), символиза- тор (мышление). Далее. Это иррациональная вещь, смысл ко­торой можно уточнять до бесконечности. Это сакральная вещь, намекающая на тайное, становящееся в этом процессе явным, будь то истина, добро, красота, премудрость или Боже­ство. Символ отсылает к абсолютному инобытию, это — оду­хотворенная вещь, в мистическом контексте устанавливающая соотношение «Я — Бог». Вместе с тем это такая вещь, которая в своей суггестии является побуждающим законом для дейст­вия бесконечного множества индивидуальностей.

1.2.