«Презентативная непосредственность»

Уайтхед использует необычный термин: «presentational immediacy», который мы переводим как «презентативная непо­средственность» и который есть способность вещей непосред­ственно восприниматься сознанием субъекта.

Активный опыт представляет собой синтез трех компо­нент: способности вещи к непосредственному восприятию субъектом, «каузального воздействия» и «концептуального анализа». Первые две связаны с чувственным восприятием, третья — с абстрактным мышлением. Процесс восприятия за­канчивается выделением общих свойств, качеств и отношений внешних вещей в том виде, в каком они вселяются в наше соз­нание. Полученные абстракции — не что иное, как объектива­ция реального мира в мышлении субъекта. Абстракции как бы вкладывают качества внешних вещей в наше мышление. Фак­тически здесь Уайтхед дает ответ на один из вечных вопросов философии: каким образом вещество идеализируется? Ответ: интеллектуальный анализ вкладывает в наш опыт данные из органов чувств, выделяя самые существенные.

Правда, здесь у философа не все ясно. Он утверждает, что «внешние реальные вещи объективируются» определенным образом, формируя «составные элементы нашего опыта»^[45]. Но кем «объективируются»? Выше читаем: «Внешние реальности компонуют объекты для нас». Что такое «внешние реально­сти»? То ли это физические вещи, но тогда не понятно, откуда у них взялась активность (ведь ранее утверждалось, что акти­вен именно субъект)? То ли это интеллигибельные события, что маловероятно, исходя из контекста всей книги, ибо в ней не идет речи о таких явлениях? То ли это те самые абстрак­ции, возникающие в ходе концептуального анализа, и это, скорее всего, так, во всяком случае, это логично и вероятно, опять же исходя из контекста. Но тогда как понять фразу: «Эти абстракции выражают то, как внешние реальности ком­понуют объекты для нас»? Получается, что абстракции не компонуют, а лишь «выражают» компоновку!

Надо отметить, что в этой работе у Уайтхеда остается не­проясненным вопрос, касающийся сущности познания: как распределяется активность между субъектом и объектом, и существует ли третье действующее лицо в этом процессе, свя­зывающее первые два? Если активность распределяется рав­номерно, то естественно было бы отнести «презентативную непосредственность» к чувственному восприятию субъекта, а каузальное воздействие — к активности внешних объектов. Однако страницей выше Уайтхед сам говорит, что и то, и дру­гое — воспринимающие формы человеческого опыта. Тогда как понять термин «каузальное воздействие»? Что именно и на что воздействует? Возможно, ответ на этот вопрос мы найдем ниже. Если нет третьего действующего лица, то почему встре­чается обмолвка «внешние реальности», если под ними нельзя подразумевать ни физические вещи, ни интеллектуальные аб­стракции? К тому же термин «внешние реальности» в книге не разрабатывается.

Здесь мы должны не упустить важный момент: и презен- тативная непосредственность, и каузальное воздействие, и концептуальный анализ отнесены философом к компонентам прямого опыта.

Философ делает еще один ход: и каузальное воздействие, и презентативная непосредственность суть объективации ре­альных вещей. Если бы было сказано «субъективации», все вставало бы на свои места. Если бы было сказано, что презен- тативная непосредственность получена в ходе субъективации внешнего мира, а каузальное воздействие — в ходе объектива­ции чувств, мысль философа тоже была бы понятна.

Если бы было сказано, что презентативная непосредст­венность получена в ходе объективации чувств, а каузальное воздействие — в ходе субъективации мира, получилась бы другая, но тоже понятная, философия. В чем же разница меж­ду презентативной непосредственностью и каузальным воз­действием, если и то, и другое названы «объективациями»?

Пока можно только предположить, что презентативная непосредственность — совокупность символов в сознании субъекта, тогда как каузальное воздействие — система смы­слов этих символов. Но тогда это все же субъективация.

Так или иначе, символическое отношение соотносит меж­ду собой результаты двух разных форм восприятия, компонуя наши представления об окружающем мире. Оно организует наше видение внешней реальности, показывая нам мир таким, каким мы его видим. Если это объективация, то она имеет яр­ко выраженный субъективный принцип, поскольку речь идет о мире, каким видим его мы, а не о реальном мире. Тем более, что раньше Уайтхед писал о возможных погрешностях симво­лизации. Более того, если это — объективация, то волей- неволей встает вопрос об источнике каузального воздействия и презентативной непосредственности. Если этот источник — произвольная активность субъекта, то возникает вопрос о кри­териях адекватности этой активности внешнему окружению. Если же это — некий метасубъект, то почему о нем не идет и речи? Идея метасубъекта в книге явно отсутствует.

Итак, символическое отношение, во-первых, может не со­ответствовать прямому опыту и быть поэтому ошибочным; во- вторых, оно предшествует концептуальному анализу, и, хотя поддерживается им, может существовать и без него.

Сложность прочтения текста Уайтхеда в том, что иногда он выражается удивительно ясно и, что главное, противоречи­во по отношению к предыдущим высказываниям. Давая опре­деление презентативной непосредственности, он сравнивает ее с чувственным восприятием. Но таким, что оно должно быть, во-первых, непосредственным, во-вторых, одновременным с нашим бытием в данное время в данном месте и, в-третьих, конструктивным. Тогда мы увидим мир как «общность реаль­ных вещей»⁶⁰, настолько же реальных, как реальны и мы. То есть автор настаивает все же на соответствии данных воспри­ятия событиям внешнего мира.

Данные восприятия различны: это звуки, вкусы, запахи, цвета. Они могут быть поняты и как наши чувства, и как свойства внешних объектов. Их можно соотнести и с субъек­том, и с объектом восприятия. Существуют, как уже было ска­зано, и пространственные отношения между вещами. Вместе качества и отношения составляют систему человеческого опы - та, по отдельности же они являются абстракциями. Презента- тивная непосредственность как фактор восприятия дает пред­ставление об «одновременном мире» как о целостной системе. Однако она показывает лишь внешнюю сторону вещей, не проникая в сущность. Поэтому философ называет ее «бессо- держательной»^[46]. Уайтхед не делит различные процессы пре- зентативной непосредственности на «иллюзии и не-иллюзии», например: является ли отражение кресла в зеркале истиной или ложью о зазеркальном пространстве. Чтобы пояснить его мысль, я приведу такое высказывание: «Она (презентативная непосредственность — С. С.) или все, или ничего, непосредст­венная презентация внешнего одновременного мира как его собственное подлинное пространство»^[47]. То есть презентация непосредственна и требует непосредственного, я бы сказала, детского способа восприятия, некоего наивного доверия, не- умудренности, чистоты души, может быть, tabula rasa, нако­нец.

Поэтому то, что мы знаем, — это объективное знание о мире: «реальные вещи объективны в нашем опыте»^[48]. Эту объ­ективность реальных вещей философ и называет «объектива­цией». Стало быть, объективация — это не процесс, как мы понимаем этот термин сейчас, но данность, адекватная дан­ность внешнего мира нашим органам чувств через презента- тивную непосредственность. Когда Уайтхед употребляет термин «объективация» по отношению к каузальному воздей­ствию или к презентативной непосредственности, он лишь подчеркивает факт соответствия восприятий внешнему миру. Тогда вопрос, поставленный на страницах 70—72 сам собой разрешается: понятие объективации указывает не на проблему возникновения или творения мира, то есть не на онтологию, а на проблему соответствия знания внешней реальности, то есть это — термин гносеологии.

Реальные вещи активны по отношению друг к другу, осо­бенно если речь идет о человеке. Жизнь человека состоит из совокупности «случаев» или «актов», история случаев есть ис­тория нашей жизни. Каждый современный момент проистека­ет из прошлого и вбирает его в себя. Если мы имеем в виду всю историю жизни индивидуальности, то получаем эту ин­дивидуальность как абстракцию. Конкретный человек — это «человек в данный момент»⁶⁴. Но есть еще более высокий уро­вень абстракции в рассуждении о человеке — это модель, принцип его поведения, повторяющийся в каждом конкретном акте его жизни.

Когда мы описываем историю какой-либо вещи, мы должны придерживаться одного из уровней описания, пони­мая, какой из них — абстрактный или конкретный — мы име­ем в виду. И сейчас, в этом самом месте, Уайтхед выскажет идею, лейтмотивом прошедшую через всю его позднюю фило­софию: историю имеют все реальные вещи: будь то человек или электрон. Из этой мысли сделаем определенные выводы. 1. Весь мир, вся природа, будь то органическая или неоргани­ческая, так же, как и культура, имеют историю.

Итак, сущность едина. Общая для всех уровней бытия сущность — это становление, совокупность актуальных собы­тий, процесс. Это та самая компонента, проживание, чувство­вание, осознание которой, возможно, когда-то спасет мир. Ценность и значение электронов, вовлеченных в жизненный процесс, едва ли менее важны, чем ценность поэтической фан­тазии одаренной личности, которая может быть прервана не­порядком в структурной организации атомов. Неорганический мир надвигается на нас. Иногда он опасен. Он опасен для лю­дей потому, что они о нем забыли, преуменьшили его значи­мость, не замечают его. Но идея процесса как смены событий напомнит нам о нем. Между жизнью и смертью нет разницы, сказал мудрец.

3.5.