<<
>>

Преследование нарушений лесоохранного законодательства до судебной реформы 1864 г.

Одной из важнейших правовых форм реализации функции государства по охране лесов является институт юридической ответственности за нарушение требований лесоохранного законодательства.

Если говорить о теоретико-правовой характеристике юридической ответственности, то можно отметить многообразие подходов к определению ее сущности (О.С. Иоффе, М.Д. Шарго- родский, Л.С. Явич, Я.М. Брайнин, И.С. Самощенко, M.X. Фарук- шин, С.С. Алексеев). Разделяемое большинством правоведов определение понимает под юридической ответственностью обязанность правонарушителя ответить за свои действия и претерпеть неблагоприятные последствия своего противоправного поведения (правонарушения). Другими словами, юридическая ответственность - это способ реагирования государства на правонарушение.

Целями юридической ответственности являются карательная, штрафная, превентивная, воспитательная, компенсационная (правовосстановительная). Эти цели, которые детализируются в функциях юридической ответственности, могут проявляться в различных сочетаниях в зависимости от характера правонарушения и вида ответственности, которой подвергается правонарушитель.

На сегодняшний день институт юридической ответственности за нарушение лесного законодательства носит комплексный характер: в его состав входят нормы разных отраслей права (лесного, экологического, земельного, гражданского, административного, уголовного и др.). Действующее лесное законодательство предусматривает три вида юридической ответственности: административную, уголовную и материальную (таксовую). Последняя выражается в обязанности нарушителя возместить причиненный его действиями ущерб на основании таксовой стоимости похищенных или поврежденных лесоматериалов.

Основанием наступления юридической ответственности в сфере лесных правоотношений является лесонарушение, которое определяется как противоправное виновное деяние, причиняющее или несущее реальную угрозу причинения вреда лесам и (или) нарушающее правила лесопользования, охраны и воспроизводства лесов.

Все лесонарушения, по мнению Р.К. Гусева, можно разделить: 1) на виновные противоправные действия, посягающие на установленный порядок лесопользования; 2) виновные противоправные действия (бездействие), посягающие на порядок охраны лесов[334]. Безусловно, это деление является условным, поскольку на практике отделить друг от друга противоправные деяния невозможно или крайне затруднительно. Например, оставление на месте лесозаготовки порубочных остатков можно квалифицировать как нарушение правил заготовки леса и одновременно как нарушение правил охраны лесов от пожаров.

Институт юридической ответственности за лесонарушения прошел долгий путь в своем развитии, прежде чем приобрести современные черты. Система дореволюционного лесного права, получившая оформленные черты в начале ХХ в., знала деление всей системы нормативного регулирования на «лесное гражданское право», определявшее «место леса среди других имущественных благ», и «лесное уголовное право», являвшееся совокупностью норм, «гарантирующих лесную собственность от посягательств на нее»[335]. Н.И. Фалеев одним из первых в дореволюционном правоведении сформулировал особую социальную роль и значение леса для народного хозяйства, в связи с чем отношения между субъектами по поводу использования и охраны лесов переходят в публично-правовую плоскость. Государство возлагает на себя право и обязанность защищать не только права собственника на свое лесное имущество, но и сами леса в интересах лесного хозяйства.

В дореволюционном законодательстве выделялись следующие виды лесонарушений: самовольная порубка леса, поджог (умышленный или по неосторожности) и потрава (разного рода повреждения лесной растительности). К отдельным лесонарушениям можно отнести проступки и должностные преступления, совершаемые служащими лесного ведомства. Наиболее распространенным видом нарушения лесоохранного законодательства являлись самовольные порубки. Н.И. Фалеев в своей классической работе писал, что «мы не сделаем ошибки, если скажем, что история русского лесного уголовного права есть в сущности история самовольных порубок»[336].

Классики русского лесоводства отмечали, что во второй половине XIX в. для лесного хозяйства России «самовольные порубки приобрели характер систематического зла»[337]. Министр государственных имуществ П.Д. Киселев, докладывая в 1858 г. императору Александру II отмечал, что «беспрерывно открываемые по разным губерниям самовольные, в больших размерах, порубки в казенных лесных дачах удостоверяют, что принятые до сего времени меры к предупреждению и строгому преследованию злоупотреблений по лесной части оказываются недостаточными»[338]. От несанкционированных рубок страдали все леса, вне зависимости от владельческой принадлежности.

Самовольную порубку можно определить как несанкционированное владельцем пользование лесными материалами в виде похищения (или покушения на это преступное деяние) из леса растущих деревьев, их частей или валежника. К самовольным порубкам при назначении наказания приравнивались расчистка лесных угодий, порча растущих деревьев, переруб по количеству и сортиментам более чем на 10% при разрешенной рубке, продажа бесплатно или по льготной цене отпущенного леса лицу, не имевшему права на льготу, рубка в не отведенных для этого местах или в неурочное время.

Еще в первой половине XVIII в. правительство, борясь с лесными пожарами, ограничивало доступ в леса в летний период. Эта мера считается обоснованной и применяется в современном лесном хозяйстве. Обер-форстмейстерская инструкция 1798 г. предписывала проведение рубок только в период с сентября по март, т.е. вне пожароопасного сезона и когда «у дерева сок в корне». Позже эти сроки были изменены и устанавливались отдельно для разных губерний, в зависимости от природно-климатических условий. Сельский полицейский устав 1839 г. (ст. 62) вновь вернулся к запрету рубок в период с 1 марта по 1 сентября. Однако в нем присутствовала оговорка, что в некоторых губерниях граница начала действия запрета могла смещаться до 15 апреля[339]. Лесные уставы повторяли эту норму.

Конечно, упомянутая норма не могла действовать без исключений. Поэтому было предусмотрено, что на неотложные нужды, а также на углежжение, лес можно было рубить и в весенне-летний период. В 1868 г. было уточнено, что отпуск и рубка весной и летом казенного леса может быть разрешена «во всякое время года, во всех тех случаях, когда сие будет признано необходимым для удовлетворения безотлагательных нужд в лесном материале, равно и в видах успешнейшей и выгоднейшей продажи леса, с принятием надлежащих мер к устранению беспорядков и вреда лесу»[340].

По отношению к перерубу действовало правило 10х100, т.е. превышение разрешенного объема по количеству, толщине и длине. Если переруб объявлялся добровольно, то с нарушителя взыскивалась только дополнительная таксовая стоимость лесных материалов. Однако с 1849 г. эта норма не распространялась на корабельные и другие категории особо ценных лесов[341] [342].

Нарушением Лесного устава также считалось повреждение деревьев, которое при некоторых обстоятельствах, например рецидиве, приравнивалось к самовольной порубке и преследовалось

4

в том же порядке .

Поскольку предусмотреть все варианты нарушения правил лесопользования при совершении рубки было невозможно, законодатель с целью преодоления казуистичности правовых норм в этой сфере предусмотрел наказание лесопользователя в виде уплаты 10% с уплаченных им за лесорубочный билет попенных денег «за всякое отступление от порядка при вырубках по билетам, не упомянутое особо в законе»[343].

Таким образом, самовольная порубка есть преступное действие, выражающееся в нарушении установленных правил пользования лесными ресурсами и влекущее за собой нарушение права лесовладельца на неприкосновенность своего лесного имущества. Самовольные порубки всегда совершались исключительно умышленно и осознанно, в отличие от действий, в которых не было изначально преступного умысла, например неосторожное обращение с огнем, приведшее к лесному пожару.

Как у каждого явления, у самовольных порубок был целый комплекс разнородных причин, т.е. объективных условий и субъективных мотивов, толкавших человека на совершение проступка. В качестве объективной причины широкого распространения самовольных порубок можно назвать сложившуюся в России систему лесопользования, ключевой характеристикой которой была незавершенность определения лесных границ и относительно большие запасы древесины, создававшие иллюзию возможности неограниченной лесоэксплуатации.

Как уже отмечалось выше, в нашей стране право собственности на лес оформляется довольно поздно, а государственная собственность чаще всего формировалась по остаточному принципу, когда казна называла своими те лесные массивы, на которые никто не заявлял прав владения. В результате крестьяне (особенно на землях, принадлежащих государству) многими поколениями пользовались лесными ресурсами, без каких бы то ни было ограничений. Исследователи неоднократно указывали на особенности восприятия крестьянами леса как объекта собственности. Лес однозначно рассматривался как «божий», т.е. принадлежащий всему «миру», а точнее никому, т.к. его никто не садил, а поэтому все могут пользоваться его дарами неограниченно. Такое понимание собственности не могло не отразиться на отношении крестьян к лесу, они «не проявляли уважения к чужой собственности, особенно если она выступала в деперсонифицированном анонимном виде, например собственность государства»[344].

Лица, рубившие чужой (с правовой точки зрения) лес, оправдывались общественным мнением, поскольку древесина представляла собой предмет первой необходимости. К человеку, подвергшемуся наказанию за самовольную порубку, крестьяне относились как к пострадавшему незаслуженно по нелепой случайности. Как можно было еще относиться к тому, что человек пошел в «ничей» лес, взял себе известное количество жизненно необходимой древесины, именно себе, а не для продажи и обогащения, а его за это наказывают? Более того, само государство до определенного времени поощряло эту точку зрения, точнее не предпринимало ничего, чтобы ее искоренить.

Нельзя не согласиться с Я. Вейнбергом, который справедливо полагал, что лесоохранные мероприятия не достигнут цели до тех пор, пока в обществе не созреет «сознание в необходимости сбережения леса»[345]. Нельзя сказать, что у русского крестьянина вообще отсутствовало уважение к лесной собственности. Напротив, если речь шла о собственных лесных наделах, то в большинстве случаев ситуация резко менялась. Н.М. Ядринцев, писал, что «русский, а особенно сибирский крестьянин, там, где он хозяйничает на воле и на своих полях, ничего не делает без расчета, без пользы для себя. Как родное дитя бережет он и холит лес, отведенный ему для обихода»[346]. Практика передачи лесных дач «в заказ», т.е. фактически под охрану крестьянской общины во многом себя оправдывала, поскольку крестьянские общества выработали ряд достаточно эффективных мер по охране собственного лесного имущества.

Постепенно под влиянием природных и социальных факторов у населения нашей страны сформировалось особое экологическое сознание. Исследователи определяют данное явление как «сформированную в виде понятийного аппарата систему отношения человека к его связям с внешним миром, к возможностям и последствиям изменения этих связей в интересах человека, а также распространение существующих концепций и представлений, имеющих социальную природу, на явления и объекты природы и на их взаимные связи с человеком»[347]. В широком смысле экологическое сознание - это отношение к природе. Следствием, реализацией содержания экологического сознания становится экологическое поведение. Взаимодействие человека с природой осуществляется на основе практического опыта предшествующих поколений и собственного понимания, что в совокупности формирует план поведения индивидуума, коллектива, всего общества в целом. В своих работах мы рассматривали особенности экологического сознания сибирского крестьянина применительно к лесопользованию и лесоохране, поэтому, дабы избежать ненужного повторения, позволим себе отметить лишь наиболее важные аспекты этой пробле- 1

мы .

В сознании крестьянина прочно укоренилось представление о том, что лес является общим природным достоянием, таким же, как воздух и вода, пользоваться которым может всякий нуждающийся. Огромные земельные просторы, почти неисчерпаемые лесные, водные, охотничьи ресурсы сформировали также небрежное отношение не только к праву собственности на естественные ресурсы, но и к самим природным богатствам. Ученый-лесовод А.А. Силантьев объяснял безрассудное отношение к природным ресурсам наличием «коренной, исторически сложившейся чертой русского человека - отсутствием какого бы то ни было расчета в пользовании естественными богатствами, в связи с убеждением в их неисчерпаемости»[348] [349]. Эта черта сформировалась вместе с возникновением русской нации и настолько глубоко укоренилась в национальном сознании, что остается определяющей в отношении к природе и в наши дни.

Примеры нерачительного отношения к лесу во множестве встречаются в исторических источниках: человек, нуждающийся в одном бревне, срубал целый десяток деревьев, чтобы выбрать из них лучшее; срубив одно дерево брал только самую ценную часть - комель, а остальное бросал прямо на месте порубки, хотя и оставшаяся часть в полной мере могла быть использована на дрова. На дрова же рубились здоровые деревья, вместо того, чтобы использовать на эти цели валежник, который в изобилии встречался и в черневых и в боровых дачах. Для того чтобы вывезти одно срубленное дерево прорубалась совершенно бесполезная просека среди молодняка, для сбора шишек с кедра валилось все дерево и т.д. Иногда детьми срубались молодые деревья «не с целью использования, а просто от “нечего делать”, для развлечения». Все это вместе взятое позволило А. Мельникову-Печерскому назвать русского человека «врагом леса»[350].

Ужесточение наказаний за самовольные порубки, даже доведение их до крайних пределов суровости не позволило правительству окончательно решить проблему несанкционированного лесопользования. Экономическое развитие и возросшая потребность в лесных материалах только усугубили уже имевшиеся в сознании народа «лесоистребительные» мотивы. Впервые в российской лесоводческой науке проблему зависимости характера взаимоотношений человека и природы от уровня экономического развития общества затронул дореволюционный исследователь А. Крылов[351]. Историк Г.А. Бочанова справедливо утверждала, что «в период капитализма потребительское отношение к природе, хищническое обращение с ней приобретают тенденциозный характер»[352].

Но не только веками устоявшаяся привычка брать природное сырье там, где это удобно, хоть и противозаконно, влияла на значительные объемы самовольных порубок. Одним из важнейших мотивов была действительная необходимость в древесине, которая являлась самым доступным строительным материалом и топливом. Те части нашей страны, где лесистость была невысока, испытывали так называемый «лесной голод», т.е. крайнюю потребность в лесных материалах. Это провоцировало большое количество мелких незначительных порубок с небольшими суммами ущерба. Правительство, прекрасно осознавая, что нужда может сделать законопослушного гражданина лесокрадом, во все исторические отрезки времени использовало систему бесплатных и льготных отпусков. К таким порубщикам поневоле власть относилась более снисходительно, чем к тем, кто сделал незаконную рубку леса преступным промыслом. Отъявленные «лесокрады» всегда выделялись отдельной строкой в отчетах лесных чиновников, а рецидив такого рода преступления предусматривал жесткое наказание. Однако эффект от борьбы с браконьерами был не слишком высок в силу сложности самой процедуры привлечения порубщика к ответственности по действовавшему в дореволюционный период законодательству.

Еще более сложной на практике являлась борьба с нарушением правил пожарной безопасности в лесах и умышленными поджогами леса. Крестьяне, не считая лес объектом собственности и будучи враждебно настроены по отношению к лесной политике государства, зачастую не соблюдали никаких мер предосторожности от лесных пожаров. Более того, в случае возникновения пожара местное население практически никогда по личной инициативе не приступало к его тушению.

Представители лесной администрации главнейшей причиной лесных пожаров считали «своеобразный уклад быта» населения, породивший соответственное отношение крестьян к лесу и лесной собственности казны[353]. Немаловажную роль играл здесь и экономический фактор: до крестьянской реформы, а в некоторых местностях до начала ХХ в. участие крестьян в тушении пожаров никак не оплачивалось и не компенсировалось. Если учесть, что пожары происходят в самый разгар сельскохозяйственного сезона, то становится понятно, что стимулов к участию в борьбе с огнем у крестьянского населения практически не было. Однако после того как были введены таксы на тушение лесных пожаров, увеличилось не только число желающих принять участие в тушении пожаров, но и умышленных поджогов леса, т.к. появилась возможность «иметь заработок в свободное от полевых работ время на тушении лесных пожаров»[354].

Вообще, умышленные поджоги леса были довольно распространенной формой протеста крестьян, выражения своего мнения или мести. Нередко крестьяне таким образом мстили за преследование самовольных порубок, за запрещение к отпуску лесных материалов. Довольно широко распространилась практика поджогов с целью получения сухостоя, после того, как лес сгорит. В своих воспоминаниях А. Черкасов приводит случай, когда крестьяне, не желая тушить пожар в дальнем бору, подожгли ближайший к деревне лес, чтобы, кроме всего прочего нарубить и «топорищев и оглобель» даром[355].

Среди неумышленных причин лесных пожаров первое место занимали «палы», которые по сей день остаются главной бедой леса. Крестьяне каждую весну выжигали прошлогоднюю траву на своих пашнях, полагая, что огонь уничтожает вредных насекомых и способствует лучшему росту новой травы. Огонь запускался на большом протяжении и крестьяне зачастую нисколько не заботились о том, что огонь зайдет в лес. В большинстве случаев именно так и происходило.

Государство, пытаясь регулировать процессы лесопользования, преследовало двоякую цель: во-первых, создать собственное доходное земельно-лесное хозяйство, а во-вторых, заботиться о сохранении природных ресурсов. Постепенно политика государства по отношению к лесным ресурсам принимала характер постоянной борьбы с местным населением по поводу лесопользования, что выражалось в принятии соответствующих законодательноправовых актов как общероссийского, так и регионального масштаба, ограничивавших свободное лесопользование.

Система наказаний за нарушения лесоохранных указов начала формироваться одновременно с появлением первых указов об организации управления лесами. Это не означает, что в допетровской России самовольная рубка леса не считалась преступлением. Однако законодательство Петра I, ставившее во главу угла интересы государства, установило строгую юридическую ответственность за самовольную рубку леса, которая стала рассматриваться не как нарушение имущественных прав лесовладельца, а как покушение на государственные интересы. Учитывая ценность лесов для государственных нужд, не приходится удивляться жесткости и даже жестокости наказаний, налагаемых за лесонарушения в начале XVIII в.

Одним из первых указов Петра I, в котором содержались санкционные нормы за лесонарушения, стал январский указ 1705 г., по которому была запрещена рубка заказного и корабельного леса на строительство домов и хозяйственных сооружений. Наказанием за нарушение запрета являлась смертная казнь, каторга за обнаруженный дубовый валежник и штраф за каждое дерево по 10 руб.[356] Позже эта норма была скорректирована, и до 1724 г. действовала система, при которой за рубку заповедного леса в первый раз назначался штраф в размере 30 рублей, во второй - конфисковалась 1/3 доля всего движимого и недвижимого имущества, в третий - битье кнутом и ссылка на галеры сроком до 20 лет[357]. Наказание за умышленный поджог осталось неизменным - смертная казнь.

Система наказаний при Петре I за совершение разного рода преступлений, вообще, отличалась жестокостью. Среди именных указов Петра I, отражающих сложившуюся правоприменительную практику, есть один, данный им 9 февраля 1720 г. по поводу вырубки заповедных «при Санкт-Петербурге рощах»[358]. Выяснилось, что в запрещенных лесах активно «хозяйничали» местные жители практически всех сословий, в том числе и дворяне, «смотря на других». Напомним, что к моменту выхода указа уже несколько лет действовала санкция за порубку заповедного леса в виде смертной казни. По некоторым данным лишь просьбы императрицы Екатерины Алексеевны освободили виновных от смертной казни. Однако без наказания виновные не остались. Смертную казнь заменили ссылкой на галерные работы: рубщиков из мещан - навечно, офицеров - на пять лет, а воеводу Ивана Феофилатьева за потворство и слабое охранение лесов, то есть «за преступление противное присяжной должности», - на десять. Поместья у всех дворян были конфискованы в пользу царя. Этот случай привел к появлению нормы о высшей мере наказания по отношению к тем, кто «ведая, не известит» о самовольной порубке, а также появлению в правоприменительной практике принципа «незнание закона не освобождает от ответственности»[359].

Одним из своих последних лесных указов в ноябре 1724 г. Петр I повелел смягчить наказание и установить штраф в размере пяти рублей за каждый пень самовольно срубленного дерева, из которых два рубля поступали в казну, а три - открывшему порубку надзирателю; часть штрафных денег казна обращала на жалованье вальдмейстерской канцелярии. В то же время вальдмейстеры и надсмотрщики, виновные в преступлении или потворстве порубщикам заповедных лесов, наказывались вырезанием ноздрей и ссылкой на каторгу[360]. Через несколько лет, когда рассматривался вопрос об упразднении вальдмейстерской службы, это правило, по которому доходы вальдмейстеров зависели от количества выявленных ими нарушителей, стало поводом для положительного решения вопроса, как приводящее к произволу и злоупотреблениям.

Лесное законодательство в первой четверти XVIII в. находилось в стадии формирования, поэтому ему были присущи «болезни роста». Речь идет, в первую очередь, о том, что объективные условия развития лесной отрасли заставляли Петра I «изменять свои строгие кары и путем сепаратных указов то разрешать порубки, то уменьшать наказания за них»[361]. Необходимо также учитывать, что чрезмерная жестокость указов первого российского императора компенсировалась, по сложившейся в России традиции, необязательностью их исполнения. Н.М. Зобов писал, что при Петре I, несмотря на существовавшую правовую норму о смертной казни, «вероятно, никто не был казнен за порубку дуба»[362].

Однако если лесоохранное законодательство Петра I, несмотря на все недостатки, имело строго определенную цель в своем развитии: формирование системы лесного хозяйства, которая обеспечила бы бесперебойное снабжение кораблестроительной отрасли древесиной, то в последующие годы поступательное движение было прекращено. Система нормативного регулирования отношений в сфере лесоохраны развивалась по инерции, поэтому никаких существенных изменений в правоприменительной практике не наблюдалось.

Законодательство 30-х гг. XVIII в. за рубку заповедных лесов или годных на корабельное строение деревьев предусматривало наложение штрафа в размере 10 руб. за дерево. За самовольную порубку, совершенную во второй раз, размер взыскания увеличивался в четыре раза (40 руб. за дерево). За рецидив преступления предусматривалась санкция в виде битья кнутом и отправки на каторжные работы сроком 10 лет. Умышленный поджог леса карался смертной казнью.

Во всех случаях срубленные деревья конфисковались в казну. В качестве наказания за пользование заповедным лесом законодатель предусмотрел достаточно остроумное решение, по которому порубщик был обязан сплавить незаконно вырубленный лес к местам, определенным Адмиралтейств-коллегией, за свой счет. После восстановления вальдмейстерской службы была возвращена практика направления части взысканных с лесонарушителей денег в виде вознаграждения лесным служителям. В некоторых случаях предусматривалась выдача хлебного жалования надзирателям за счет собранных штрафных денег[363].

Значительных трансформаций в системе определения и вынесения наказаний до второй половины XVIII в. не происходило.

Санкции за нарушение лесоохранного законодательства в период просвещенного абсолютизма, оставаясь довольно суровыми, были более гуманными, по сравнению с предшествующими периодами. Особое внимание уделялось охране дубовых лесов, которые подвергались самовольным вырубкам не только в пределах помещичьих, но и казенных дач. В официальных документах 8090-х гг. XVIII в. встречается признание того факта, что «ныне корабельные дубовые леса, а паче большемерные отыскиваются не без трудности и обходятся дорогою против прежнего ценою»[364]. В случае обнаружения порубки дуба за каждое срубленное дерево с ответственных за их охрану должностных лиц брали: сотника - по одному рублю штрафных денег, с пятидесятника и десятника - «по полтине». Кроме штрафа их полагалось еще «сечь плетьми до трех раз». В случае повтора незаконной вырубки леса эти же лица, призванные осуществлять строгий надзор за казенным лесом, а именно - сотник, пятидесятник и десятник, вместе со штрафными санкциями наказывались уже битьем кнутом.

Указ Екатерины II от 3 апреля 1781 г. установил три рода уголовного имущественного преступления - воровства - «воровство грабеж», «воровство кража», «воровство мошенничество». Согласно данной классификации самовольная порубка относилась к категории «воровство кража»[365]. Указ, а позже «Положение о рабочем доме в Санкт-Петербурге» 1839 г. назначали наказание за подобного рода правонарушения, если ущерб от них был не ниже 5 руб. и не выше 20 руб. в виде направления в рабочий дом, «где ему работать, доижде заплатит то, что украл и шесть процентов выше того тому, у кого украл»[366]. Рецидив преступления добавлял к наказанию битье плетьми и обязанность выплатить деньги в пользу рабочего дома. Повторение кражи в четвертый раз, равно и с большим, чем 20 руб., ущербом, грозило преступнику судебным разбирательством и более серьезным наказанием.

Павел I, провозгласив возврат к принципам лесной политики в традициях Петра I, вернул в правовую практику применение жестких мер к самовольным порубщикам. Основным нормативным актом, на основании которого определялись наказания за лесонарушения, стал указ Павла I от 31 июля 1799 г., согласно которому самовольная порубка леса на сумму более 20 руб. приравнивалась к воровству краже и наказывалась плетьми и отдачей виновных в рекруты, а негодных к воинской службе - ссылкой в Сибирь на поселение[367]. Сумму ущерба должны были определять представители лесной администрации. При оценке ущерба, причиненного самовольной порубкой, лесные чиновники руководствовались требованиями указов от 27 февраля 1799 г. и 27 июля 1799 г. «по мере и родам срубленных дерев». Обер-форстмейстерская инструкция 1798 г. была отменена высочайшим указом от 15 августа 1799 г., поэтому закрепленный в ней порядок оценки суммы ущерба от самовольной порубки «через сторонних людей» не успел прижиться.

Однако в начале XIX в. официальные власти признавали, что лесному ведомству были даны «весьма слабые и недостаточные способы к охранению их от самовольных порубок»[368]. Слабость и «недостаточность» проявлялась в том, что постоянная лесная стража из отставных солдат была определена только в наиболее ценные лесные дачи, но в недостаточном количестве, лесная администрация была немногочисленна и, большей частью, некомпетентна. Подавляющая часть казенных лесов находилась под охраной избираемых от крестьянских обществ полесовщиков, которые, «живя в отдаленности от лесов и видя в отправлении своей обязанности одну только тягостную для себя повинность, не имеют никакой побудительной причины пещись о сохранении порученных им лесов, а состоя в родстве или дружеских связях с окрестными крестьянами, не препятствуют им делать самовольные порубки, или не преследуют их за оные вовсе, когда могут сие сделать без всякой для себя ответственности»[369]. Однако даже те лесонарушения, которые были обнаружены и зафиксированы, могли оставаться без наказания в силу особенностей функционирования правоприменительного механизма. Тяжесть наказания зачастую компенсировалась значительными задержками в определении виновных и их наказании. Проблемы судебного преследования нарушителей лесного законодательства были обусловлены как объективными проблемами всей судебно-полицейской системы Российской империи в рассматриваемый период, так и отдельно взятой лесной отрасли.

После принятия Лесного устава была предпринята попытка выработать общую схему преследования лесонарушений. В 1802 г. санкции за кражу были смягчены: ссылка или отдача в рекруты предусматривалась за рецидив преступления либо кражу с ущербом свыше 100 руб., в остальных случаях наказание ограничивалось поркой плетьми с возвращением правонарушителя на прежнее место жительства[370].

С отдачей виновных в самовольной порубке корабельных лесов помещичьих крестьян в рекруты возникла коллизия. Суды слишком конкретно понимали норму указа и «отдавали в солдаты за самую незначительную порубку, даже за одно деревцо»[371]. Прямое следование букве закона, согласно которому порубщики ссылались в Сибирь или отдавались в рекруты, грозило разорением целым деревням. В связи с этим губернаторы стремились не наказывать целые деревни, а, наоборот, ходатайствовали о прощении порубщиков и взимании с них одного только денежного штрафа. Первый Устав о лесах (ст. 41, 45) содержал норму, согласно которой штраф мог быть наложен на все селение, в котором проживал нарушитель.

Руководствуясь принципом своего отца о том, что «строгая казнь за татьбу, законом положенная, не сокращает число преступников», Александр I сначала повелел каждое подобное дело передавать на его рассмотрение и утверждение, а затем в 1810 г. и 1814 г. подписал указы, согласно которым отдавались в солдаты или ссылались в Сибирь те частновладельческие крестьяне, которые совершили порубку в казенных лесах, хоть и в первый раз, на сумму более 20 руб.[372] Отдача крестьян-порубщиков в рекруты проходила без зачета, поэтому помещик нес дополнительные убытки в связи с потерей рабочей силы.

За нарушение лесного законодательства с суммой ущерба до 20 руб. на крепостного крестьянина налагался штраф в размере двойной стоимости срубленного леса, а, кроме того, попенные деньги. Однако с помещичьих крестьян было затруднительно, в силу их финансовой несостоятельности, взыскивать деньги, поэтому обязательство по выплате в казну попенных денег за срубленный лес, по решению суда, могло быть возложено на помещика.

С 1816 г. в основу определения попенных и штрафных сумм за самовольные порубки была положена не таксовая стоимость леса, а его цена, определяемая обер-форстмейстером при продаже леса[373]. Практика показала, что обер-форстмейстеры определяли размеры взысканий достаточно произвольно и сумма штрафа в разных местностях за одно и то же нарушение могла отличаться в десятки раз. В случае же несостоятельности порубщика сумма штрафа раскладывалась на всю крестьянскую общину по принципу круговой поруки. Большой проблемой было то, что взыскание штрафных сумм с порубщиков или целых селений зачастую становилось невозможным в силу их несостоятельности.

Суммы штрафов определялись следующим образом: за самовольную порубку, совершенную впервые с суммой ущерба менее 20 руб. - штраф в размере двойной стоимости срубленного; за повторное преступление - четверная стоимость; за совершение порубки в третий и более раз, а также порубки с размером ущерба более 20 руб. полагалось телесное наказание или отдача годных к службе в солдаты, а не годных - отправка на поселение. Таким образом, за незначительные порубки нарушитель подвергался штрафу, а за рецидив либо порубку со значительным ущербом, что приравнивалось к уголовной краже, - телесным наказаниям. В 1833 г. Сенат несколько уточнил порядок определения наказания. За третью и четвертую порубку с размером ущерба до 20 руб. виновный мог отсылаться в рабочий дом на казенные лесные работы «для зарабатывания толикагож числа штрафных денег, на сколько порубил леса»[374].

На практике суды часто игнорировали возможность телесных наказаний и назначали даже за рецидивные порубки одни лишь денежные взыскания, которые «оставаясь долгое время без пополнения по несостоятельности виновных, или рассрочиваются, или слагаются по всемилостивейшим манифестам»[375]. В случае просрочки уплаты штрафных денег на недоимщика налагалась пеня в размере 1% в месяц от суммы недоимки[376]. Объем недоимок за порубку лесов рос год от года, а губернаторы были обязаны ежегодно отчитываться перед императором о мерах, предпринимаемых к их сокращению.

Правительство делало попытки унифицировать систему определения суммы взысканий и порядка определения и вынесения наказания за самовольную порубку, однако эта проблема оставалась актуальной и порождала множество судебных тяжб и правовых коллизий[377]. С 1825 г. самовольная порубка частновладельческих лесов стала преследоваться на тех же основаниях, что и порубка казенных лесов. Помещики получили право определять сумму ущерба от совершенной в их лесах самовольной порубки на основании казенных штрафных такс[378].

Отдельным составом преступления считалась самовольная порубка, совершенная большим числом людей. Особенность самовольной порубки как преступления заключается в том, что чаще всего она совершается с участием нескольких человек, выполняющих большой объем физической работы по рубке и вывозу деревьев. Случаи, когда крестьяне отправлялись в лес чуть ли не всеми семействами, отмечались на протяжении всего дореволюционного периода в самых разных частях империи. В 1810 и 1812 г. были изданы указы, согласно которым дела о самовольных порубках, в которых участвовало несколько жителей одного поселения, представлялись с судебным приговором и мнением губернатора в Сенат, а затем через министра юстиции императору для окончательного решения[379]. С 1820 г. эта норма была уточнена, и в Сенат должны были направляться дела, фигурантами в которых выступало более 10 человек.

Правоприменительная практика показала, что губернские уголовные палаты неодинаково налагали штрафы за совершенные крестьянами самовольные порубки. Существовало два подхода: взыскание одних лишь попенных денег (стоимость срубленного леса) либо в совокупности со штрафными суммами. Интересно, что, даже несмотря на условия военного времени, Сенат, рассмотрев правовую коллизию и учтя мнение Лесного департамента, в августе 1812 г. и июне 1813 г. вынес однозначное решение. Смысл его сводился к тому, что на крестьян, которые совершили самовольную порубку из примежеванных к их селениям дач с целью использования древесины для домашних нужд, но не на продажу, налагались лишь штрафы «за самовольство». К штрафным суммам прибавлялась стоимость срубленного леса лишь в тех случаях, если лес был срублен на продажу либо крестьянами, которые не имели права пользоваться этим лесом[380]. Другими словами, если крестьянин срубил лес не на продажу, а на собственные нужды, да еще и из той дачи, из которой ему мог быть отведен лесной надел, то наказанием был один штраф за порубку, без компенсации стоимости срубленного леса.

Позиция властей была озвучена в мнении Государственного совета, в котором указывалось, что попенные деньги не должны взиматься с тех крестьян, которые срубят лес на домашние надобности не только в примежеванных к их селениям лесных дачах, но и в неразмежеванных с казной дачах[381]. Проблема спорных и неразмежеванных лесов значительно усложняла преследование самовольных порубок и замедляла появление единого правоприменительного стандарта. Предписание безотлагательно размежевать казенные и частные лесные дачи было дано еще Павлом I, но этот процесс шел настолько медленными темпами, что в начале XIX в. было предоставлено право временного пользования дровяным (самостоятельно) и строевым (с разрешения форстмейстера) всем лесовладельцам, имеющим въезды в казенные леса. Самовольная порубка в данном случае наказывалась по общим основаниям.

Несколько позже Сенат еще раз подтвердил за частновладельческими крестьянами и помещиками право «на собственные их надобности производить рубку леса в дачах общего или черезпо- лосного их владения до рассмотрения прав их на принадлежность того леса»[382]. Ключевой являлась фраза «на собственные надобности». Только это основание давало право помещикам и крестьянам пользоваться лесными материалами в общих с казной дачах. В то же время, если на спорный лес был установлен строгий запрет пользования, то порубщика ждал штраф «в десятеро против установленных указами за леса цен»[383]. Штрафные деньги взыскивались казенными палатами и отсылались собственнику лесов (если он был известен) или в приказы общественного призрения, где хранились под небольшим процентом. В случае окончания размежевания лесов и признания за дачей собственника, все средства, полученные таким образом и накопившиеся проценты передавались законному владельцу[384].

Производство следствия по делам о лесонарушениях возлагалось на земскую полицию, которая работала чрезвычайно медленно, «а дела о незначительных порубках и вовсе не начинались лесными чинами»[385]. С 1814 г. был изменен порядок производства следствия по делам о самовольных порубках[386]. При рассмотрении в Сенате данного вопроса было выяснено, что лесные смотрители, назначаемые из местных крестьян, поймав порубщика казенного леса, взыскивали с него деньги, не докладывая форстмейстеру. В то же время форстмейстеры, не желая обременять себя излишними заботами, оставляли без внимания дела о мелких лесонарушениях.

В качестве эксперимента в 1812 г. упрощенный порядок расследования нарушений Лесного устава был введен в нескольких губерниях европейской части России, а затем, по инициативе Департамента государственных имуществ, распространен на остальные местности империи. Основным мотивом введения упрощенного порядка разбора дел о лесонарушениях стало желание освободить лесных чиновников от участия в следствии и судебном разбирательстве. Практики прекрасно понимали, что если все дела о незначительных лесонарушениях предоставлять в уездные суды, то «в производстве и окончании оных, равно во взыскании по оным денег и в самом решении будет чрезвычайная медленность и остановка, и количество таковых дел, кои бы могли кончиться в нижней инстанции, до того будет простираться, что трудно будет при всех попечениях лесных чиновников успеть в скорейшем оных окончании, и что попенные деньги своевременно поступать в лесной доход не могут, а должны оставаться невзысканными до решения дела»[387].

Фактически все дела о лесонарушениях были разделены на две категории: малозначительные, которые могли решаться лесными чиновниками и полицией в административном порядке судебного решения, если сумма ущерба не превышала 20 руб. на одного человека. Форстмейстер определял ущерб и попенную стоимость лесных материалов, а представитель земской полиции взыскивал эту сумму и штрафные деньги с нарушителя. Нововведение заключалось в том, что форстмейстерам было разрешено проводить следствие без привлечения членов Земского суда, только лишь в присутствии волостного головы.

Вторая категория - дела с большей суммой ущерба, по которым велось следствие и судебное рассмотрение в уездном суде. Для рассмотрения дел о крупных «самовольствах» оставался прежний порядок, который предусматривал обязательное привлечение земской полиции.

Однако в 1827 г. последовало мнение Государственного совета, в котором высшие сановники усмотрели в таком порядке опасность злоупотреблений со стороны лесничих, когда «лесной чиновник, охранитель лесов, долженствующий преследовать зло, сам будет исследовать оное»[388]. Решено было действие указа 1814 г. отменить, лишить лесных чиновников права самостоятельно, без участия земской полиции, проводить следствие о лесных пожарах и порубках, оставив за ними право совместно с волостными головами проводить исчисление убытков от совершенных лесонарушений. Судебное решение, вне зависимости от размера ущерба, выносилось уездным судом. Частые изменения правоприменительного механизма приводили к несогласованности действий лесных чиновников и местной администрации. Ситуация зачастую требовала вмешательства верховной власти с разъяснением порядка преследования лесонарушений[389].

Также необходимо отметить, что действующие нормы, определявшие порядок вынесения наказания за лесонарушения, применялись выборочно, в зависимости от местных условий. В отдельных регионах империи, считавшихся многолесными (Сибирь, Архангельская, Вологодская, Олонецкая, Вятская, Пермская губернии) наказания за самовольную порубку или переруб либо были значительно мягче, либо вовсе не налагались[390]. Кроме того, размер и вид наказания мог зависеть от породного состава срубленных деревьев. Стоимость сосновых деревьев определялась по действующим на данной территории таксам, а особо ценных, в том числе лиственничных, дубовых и липовых, определялась особыми нормами, определяемыми Лесным департаментом[391] [392]. Если самовольная порубка была совершена на расстоянии 5-10 верст от сплавных рек, сумма денежного наказания определялась «по возвышенной

4

таксе» .

Для борьбы с самовольными порубками правительство нередко шло на экстраординарные меры. В 1827 г. самовольная рубка корабельных лесов, сопровождающаяся «буйственным сопротивлением», была приравнена к бунту и рассматривалась военным судом либо общими судами, но «без отлагательства». Неуплата штрафа в течение двух недель грозила виновному в самовольной порубке корабельных лесов отдачей в солдаты или отправкой на поселение[393].

Особенностью «уголовного лесного права» дореволюционного периода являлось то, что его нормы были «разбросаны» между отдельными нормативными актами. Первый Лесной устав Российской империи не содержал норм, предусматривавших ответственность за лесонарушения, однако в структуре устава издания 1842 г. и последующих появилась специальная книга, содержащая охранительные нормы, регулирующие порядок определения наказания и наложения взысканий за нарушение лесоохранительного законодательства в различных категориях лесов. Содержание этой книги менялось в зависимости от изменения норм уголовного, гражданского и процессуального права в масштабах всей страны. Н.И. Фалеев писал, что Лесные уставы содержали в себе нормы «карательного» свойства, однако «большинство статей имеет характер ссылок на устав о наказаниях или уложение о наказаниях и самостоятельного значения не имеет»[394].

В уставе издания 1842 г. пятая книга, именовавшаяся «О взысканиях и наказаниях за нарушение лесных законов», состояла из двух разделов: «О проступках, преступлениях, взысканиях и наказаниях по лесной части» и «О судопроизводстве по делам о лесных порубках, пожогах и других нарушениях лесных законов». Таким образом, книга содержала в себе статьи уголовного и процессуального характера. Каждая статья Лесного устава, вошедшего в Свод законов Российской империи 1842 г., содержала ссылку на иные нормативные акты, входившие в Полное собрание законов Российской империи. Статьи как бы объединяли в себе разрозненные нормы, содержавшиеся в именных и сенатских указах, различных подзаконных актах и т.д. Изменения этих нормативных актов влекли за собой изменения в статьях лесных уставов. Например, поскольку устав был принят несколько позже проведения П.Д. Киселевым реформы государственной деревни, в его структуру была введена отдельная глава, посвященная наказанию за лесонарушения, совершенные казенными крестьянами (ст. 15611572). Все указанные статьи повторяли положения «Сельского судебного устава для государственных крестьян» 1839 г.[395]

Внутреннее строение пятой книги отличалось казуистично- стью, наличием повторений, отсутствием четкой внутренней структуры изложения, использованием архаичных правовых норм.

При всех недостатках Лесного устава 1842 г. значение этого нормативного акта заключалась, прежде всего, в том, что он вобрал в себя все действовавшие в первой половине XIX в. нормы, по которым осуществлялось преследование лесонарушений.

Действовавшее законодательство предусматривало наказание за самовольную порубку леса, нарушение правил лесопользования, потраву и поджог лесных массивов. Применение тех или иных охранительных норм во многом зависело от правового статуса лесов, от их владельческой принадлежности, от места произрастания.

Самовольная порубка наказывалась в зависимости от объема и ценности вырубленного леса, а также личности совершившего преступление и условий его совершения. При этом норма 1825 г. об одинаковом порядке преследования самовольных порубок в лесах казенных и частных была подтверждена (ст. 1578).

Порубщик был обязан компенсировать владельцу попенную (для строевого леса) или посаженную (для дровяного) стоимость срубленных деревьев. Выплата компенсации давала возможность порубщику оставить лес у себя. Если же у нарушителя не было средств для уплаты попенной или посаженной стоимости, то лесные материалы еще до вынесения судебного решения выставлялись на торги по таксовой стоимости, а вырученные на них средства поступали владельцу. В случае невозможности виновного в самовольной порубке казенного или помещичьего крестьянина выплатить причитающийся штраф, эта сумма по принципу круговой поруки обращалась на то селение, к которому он принадлежал.

Выплата стоимости срубленного леса не освобождала нарушителя от ответственности. Если порубка была совершена в первый раз, то сумма штрафа равнялась двойной стоимости срубленного леса. При рецидиве преступления наказание увеличивалось: за вторую порубку штраф составлял четверную стоимость похищенных лесных материалов, за третье преступление к денежному взысканию добавлялась отправка в работный дом, каждое последующее нарушение лесоохранного законодательства приравнивалось к общеуголовным преступлениям («воровство кража») и наказывалось на общих основаниях. Если же срубленный лес был употреблен на домашние нужды, то попенная стоимость не выплачивалась, а наказание ограничивалось штрафом и взысканием 10% от стоимости леса. Последняя мера применялась также во всех случаях, когда были зафиксированы отступления от порядка рубки по билетам на законных основаниях.

Наказания за рубку особо ценных корабельных лесов традиционно были более суровы. Порубщику в случае неуплаты в двухнедельный срок определенного судом штрафа грозила отдача в рекруты или ссылка на поселение. Устав также устанавливал конкретные размеры стоимости некоторых видов деревьев для определения размеров взыскания за их рубку.

Меры наказания за несоблюдение пожарной безопасности в лесах оставались неизменными с момента принятия в августе 1800 г. сенатского указа «О распоряжениях для отвращения случающихся в лесах пожаров»[396]. Фактически статьи Лесного устава лишь повторили положения указа, не изменяя их. Эти статьи не определяли конкретного вида и размера наказания за умышленный или случайный поджог леса, указывая лишь на то, что виновный обязан возместить ущерб, определяемый решением суда. Предусматривалась также отработка нанесенного виновным ущерба на лесных работах по определенной таксе оплаты труда пешего и конного работника (на срок не более 50 дней).

Виновные в менее значимых лесонарушениях, в т.ч. потравах молодых деревьев, сенокошении в питомниках и рассадниках и проч. должны были выплатить двойную стоимость нанесенного ущерба; а для казенных крестьян дополнительно предусматривалось «простое заключение под стражу» (ст. 1564).

Устав содержал также положения о поощрении и наказании лесных служащих, в т.ч. общественных полесовщиков и пожарных старост за должностные проступки и «упущения по службе». Полесовщики получали право на вознаграждение за поимку порубщиков в размере 1/15 части с причитающейся в казну штрафной суммы (ст. 1523). Если же речь шла о поимке нарушителя в казенных лесах, приписанных к промыслам, заводам и фабрикам, то действие этой нормы расширялось (ст. 1544). Право на вознаграждение в размере половины штрафа, но не более 7 руб. 50 коп. серебром, получили любые лица, обнаружившие порубку, задержавшие нарушителя или доказавшие его вину. С 1849 г. это правило было распространено на все казенные леса[397].

Одновременно была установлена ответственность полесовщиков за «позволение кому-либо вырубки леса» в виде телесного наказания и взыскания попенной стоимости вырубленного леса (или ее половины, если лес не был вывезен). Как и для порубщиков, так и для полесовщиков предусматривалась возможность в случае несостоятельности переложить штраф на все сельское общество, в котором он проживает.

Проблема совместного лесопользования казны и крестьян в неразмежеванных лесных дачах заключалась в том, что лесное ведомство не всегда успевало и могло удовлетворить потребность населения в древесине. На лесных чиновников налагалась обязанность рассмотреть заявки на рубку леса от крестьянских обществ в двухмесячный срок (с августа по октябрь). Государственный совет в 1835 г. ввел норму, которая предусматривала ответственность лесных чиновников за упущения по службе, если крестьяне, не дождавшись их решения, вырубили столько леса, сколько им было необходимо. Крестьяне в таком случае от ответственности освобождались вовсе, а лесной чиновник подвергался штрафу, «который бы по законам с самовольных порубщиков следовал»1. Затем эта норма была закреплена в Лесном уставе 1857 г.

Порядок ведения следствия и судебного разбирательства дел о лесонарушениях также мог меняться в зависимости от правового статуса лесов и их владельческой принадлежности.

В уставе было подтверждено действие указа 1827 г., по которому следствие по делам о лесонарушениях велось совместно земской полицией, лесными чиновниками и волостными головами. Размер ущерба определялся лесничим и сообщался в земский суд. После окончания следствия начиналась стадия судебного разбирательства дела. Подсудность определялась в зависимости от состояния, т.е. сословной принадлежности и места жительства подсудимого.

Уездные суды должны были передавать в палаты государственных имуществ копии приговоров и сами уголовные дела о лесонарушениях для рассмотрения по существу вынесенного приговора. Если палата государственных имуществ соглашалась с судебным решением, только в том случае решение уездного суда (суда первой степени) вступало в силу. В случае несогласия с при- говором палата имела право направить в вышестоящую судебную инстанцию (уголовную палату) апелляционную жалобу. Первоначально был установлен двухнедельный срок подачи жалобы, с 1844 г. по решению Государственного совета он был увеличен до одного месяца1.

Уголовная палата по рассмотрении дела составляла определение, копия которого направлялась в губернскую палату государственных имуществ для оценки эффективности и полноты предпринятых к защите государственных имущественных интересов мер. Определение уголовной палаты также направлялось губернатору на утверждение. Ему же направлялся отзыв палаты государственных имуществ в случае несогласия с решением уголовной палаты.

Палата государственных имуществ, соглашаясь с решением уголовной палаты, брала на себя определенную ответственность, поскольку Министерство государственных имуществ имело право рассматривать решенные дела о лесонарушениях и выявлять отступления от закона. В этом случае возмещение ущерба, нанесенного казенному имуществу, возлагалось на палату, как инстанцию, допустившую реализацию незаконного судебного решения.

Высшей судебной инстанцией, в которой могло быть окончательно, без участия представителей министерства государственных имуществ, рассмотрено дело о лесонарушениях, являлся Сенат. Туда направлялись дела в тех случаях, когда в них фигурировало определенное количество порубщиков, а также если с решением уголовной палаты не согласятся палата государственных имуществ или губернатор.

Дела о нарушениях, совершенных в лесах, принадлежащих казенным крестьянам, велись в соответствии с упоминавшимся выше «Сельским судебным уставом для государственных крестьян» 1839 г. Отличием от общей процедуры являлось то, что к ведению следствия и разбору дел подключалась волостная и сельская администрация в лице сельской расправы, сельского старшины, волостной расправы и волостного правления (ст. 1658-1676).

Точно также в лесах, принадлежащих или находящихся в ведении различных учреждений, определенная роль на всех стадиях рассмотрения дела о лесонарушении отводилась представителям администрации этих ведомств (правление округа корабельных лесов, заводская контора, горный начальник, заводской исправник, удельная контора и т.д.).

Существовала практика сложения наказаний за самовольные порубки в связи с различными торжественными общегосударственными событиями, что закреплялось в специально издаваемых манифестах. Эти нормативные акты распространялись либо на всех нарушителей, либо на некоторых, в частности тех, кто рубил лес только на домашние надобности, или только на казенных и удельных крестьян и т.д.[398]

После принятия и до вступления в силу Уложения о наказаниях уголовных и исправительных (с 1 мая 1846 г.) был издан указ от 27 марта 1846 г. «О правилах для замены наказаний, присужденных на основании действующих ныне законов уголовных, наказаниями по новому Уложению», согласно которому все дела о самовольных порубках, по которым не было исполнено судебное решение, рассматривались на основании нового уголовного закона[399].

Изменения общероссийского уголовного законодательства отразились на структуре и содержании пятой книги Лесного устава, вошедшего в Свод законов Российской империи 1857 г. издания. Внешняя сторона не изменилась. Наименование пятой книги устава осталось прежним: «О взысканиях и наказаниях за нарушение лесных законов». В названии первого раздела «О взысканиях и наказаниях за преступления и проступки по лесной части» был изменен порядок слов; название второго раздела «О судопроизводстве по делам о лесных порубках, пожогах и других нарушениях лесных законов» осталось без изменений. Однако в тексте статей пятой книги устава (преимущественно в первом разделе) появились ссылки на Уложение о наказаниях уголовных и исправительных, что помогло упорядочить и модернизировать систему лесоохранных норм.

По сравнению с редакцией устава 1842 г. в последующей появились новые составы лесонарушений: укрывательство заведомо похищенного леса, сопротивление лесной страже, продажа бесплатно полученного от казны леса и др. Был более четко обозначен порядок секвестра самовольно вырубленного леса и его реализации с торгов, расширен состав преступления при потраве леса.

Уложение о наказаниях уголовных и исправительных содержало IX главу «О нарушениях уставов о казенных лесах», состоявшую из отделений: первое «О наказаниях и взысканиях за похищение и самовольную порубку казенного леса» (ст. 941-952), второе «О наказаниях и взысканиях за повреждение лесов, самовольную сидку в лесах смолы и дегтя, повреждения дерев и другие нарушения правил Лесного устава» (ст. 953-975), третье «О особых наказаниях и взысканиях за похищение, порубку и повреждение лесов корабельных» (ст. 976-984), четвертое «О наказаниях и взысканиях за преступления и проступки лесных чинов и служителей» (ст. 985-1006)[400].

Содержание указанных статей в последующие годы подвергалось неоднократным редакциям, уточнявшим некоторые санкции, смягчавшие наказание или декриминализировавшие некоторые проступки. Так, статьи 957 и 961, предусматривающие наказание за побочные лесные пользования, были изменены Высочайше утвержденным мнением Государственного совета от 7 июля 1852 г.[401] После принятия в 1863 г. «Правил о взысканиях и наказаниях за нарушение Уставов о казенных лесах» санкции статей Уложения 1845 г. были значительно смягчены, а наказания стали ограничиваться преимущественно денежными штрафами[402].

Процессуальный порядок рассмотрения дел о лесонарушениях не подвергся существенным изменениям. Вместе с тем были расширены права палат государственных имуществ, которые получили право наблюдать «за ходом в присутственных местах дел» и настаивать «на скорейшем их решении» (ст.1595). Палате были даны права обращаться к начальнику губернии «о побуждении судебных мест к ускорению рассмотрения и разрешения дел» (ст.1595).

К ответственности, как материальной, так и дисциплинарной, на основании Уложения о наказаниях 1845 г. (ст. 994) за упущения в ведении следствия по делам о самовольных порубках могли быть привлечены полицейские и лесные чиновники. В 1860 г. норма была уточнена: если в двухмесячный срок лесным чиновником или членом земского суда не были произведены необходимые следственные действия, в результате чего виновные в лесонарушении не были обнаружены, на них возлагалась обязанность в порядке солидарной ответственности возместить ущерб1.

Таким образом, в дореформенный период шел активный процесс создания и модернизации системы преследования лесонарушений. Она развивалась в тесной зависимости от общей административно-полицейской, судебной и уголовно-исполнительной системы Российской империи. Лесоохранные нормы менялись в зависимости от социально-экономических и политических перемен, происходивших в стране, отражая менявшееся отношение правительства к лесным ресурсам. Все увеличивающееся значение лесов и опасения за их будущее являлись лучшим аргументом в пользу того, что правоприменительная система нуждается в модернизации с целью повышения эффективности деятельности по защите и восстановлению нарушенных прав лесовладельцев.

2.2.

<< | >>
Источник: Тяпкин М.О.. Реализация функции государства по охране лесов в дореволюционный период : монография / М.О. Тяпкин. - Барнаул : Барнаульский юридический институт МВД России,2016. - 187 с.. 2016

Еще по теме Преследование нарушений лесоохранного законодательства до судебной реформы 1864 г.:

  1. Создание профессионального лесного ведомства и расширение содержания лесоохранной функции государства в XIX - начале ХХ в.
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Арбитражный процесс - Банковское право - Вещное право - Государство и право - Гражданский процесс - Гражданское право - Дипломатическое право - Договорное право - Жилищное право - Зарубежное право - Земельное право - Избирательное право - Инвестиционное право - Информационное право - Исполнительное производство - История - Конкурсное право - Конституционное право - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Медицинское право - Международное право. Европейское право - Морское право - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Обязательственное право - Оперативно-розыскная деятельность - Политология - Права человека - Право зарубежных стран - Право собственности - Право социального обеспечения - Правоведение - Правоохранительная деятельность - Предотвращение COVID-19 - Семейное право - Судебная психиатрия - Судопроизводство - Таможенное право - Теория и история права и государства - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия - Финансовое право - Хозяйственное право - Хозяйственный процесс - Экологическое право - Ювенальное право - Юридическая техника - Юридические лица -