Номоканонъ—Кормчая Книга.
Уже въ УІ-мъ вѣкѣ по P. Xp., въ эпоху изданія императоромъ Юстиніаномъ его знаменитаго законодательнаго свода „Corpus juris Civilistt, византийская церковь пользовалась автономіею на столько вначвтельвою, что, въ сушности говоря, въ Византіи параллельно стояли двѣзаконодательныя власти: законодательная власть императоровъ—съ одной стороны, законодательная власть церкви—съ другой стороны.
Законодательная власть императоровъ прежде всего преслѣдовала, конечно, задачи свѣтскаго законодательства, законодательная власть церкви—цѣли церковнаго законодательства. Тѣмъ не менѣе, между сферами вліянія обѣихъ законодательныхъ властей не лежало сколько нибудь твердо установленной границы, какъ не лежало такой границы и между самыми предметами свѣтскаго и церковнаго вѣдомства, и управленія. Благодаря этому случалось нерѣдко, что одинъ и тотъ же законодательный вопросъ получалъ двоякое pas- рѣшеніе—и со стороны свѣтскаго законодательства, и со сто-
роны законодательства церковнаго. Такое положеніе вещей уже довольно рано вызвало практическую потребность въ сборникахъ законодательныхъ норѵъ, которые заключали бы въ себѣ параллельно изложенныя какъпостановленія императорскія (v6fM>g^), такъ и постановленія церковныя (нбѵоѵ’ы), относящіяся къ аналогичнымъ правовымъ отношеніямъ и вопросамъ.
Эта потребностъ была удовлетворена еще въ ѴІ-мъ вѣкѣ константинопольскимъ патріархомъ Іоанномъ Схоластикомъ, составившимъ сборникъ церковно-гражданскихъ постановленій въ 50-ти титулахъ (раздѣлахъ), получившій навваніе *Номоканона", причемъ самое сОединеніе зъ этомъ наимевованіи двухъ греческпхъ словъ: ѵброд—законъ гражданскій и xdvov — ваконъ церковный, ясно свидѣтельствуетъ о двойственности содержанія этого памятника.
Бромѣ н о м о к a- нона 1. Схоластика, вскорѣ послѣ него (въ концѣ VJ-го или въ началѣ УП-го вѣка) появился и второй памятникъ того же типа, ѳто—номоканонъ въ 14-ти титулахъ неизвѣстнаго составителя, подучившій это названіе отъ дѣленія его на четырнадцать раздѣловъ. Этотъ послѣдній сборникъ послужилъ основаніемъ для номоканона въ 14-ти титулахъ 883-го года, приписываемаго извѣстному патріарху Фотію и представляющаго собою вос- полнительную, основанную на позднѣйшихъ постановленіяхъ, переработку только что указаннаго вомоканона неизвѣстнаго составителя, съ сохраненіемъ распредѣленія всего содержанія no четырнадцати раздѣламъ (титуламъ). Впослѣдствіе появлялись и другія редакціи вомоканона, которыхъ, какъ не представляющихъ для васъ интереса, мы касаться не станемъ. Домоканонъ 883-го года или номоканонъ въ 14-ти титулахъ патріарха Фотія (такъ будемъ мн вавывать его) польвовался въ Византіи большою распространенностью и популярностью, подвергаясь неоднократной научной обработкѣ, въ видѣ его комментированія; и8ъ комментаторовъ этого памятника особенно извѣстны юристы Зонаръ, Вальсамонъ и, въ особенности, Аристинъ, причемъ послѣдній комментировалъ не полный текстъ номоканона Фотія, но его синопсисъ (совращенное изложеніе), составленный неизвѣстнымъ лицомъ въ интересахъ практическаго пользованія.Извѣстно, что распространеніе въ древней Руси христіан-
ства повлекло sa собою появленіе у вашихъ предковъ церковной письменности въ славянскихъ переводахъ, сдѣланныхъ для болгаръ славянскими первоучителями св. св. Бирилломъ и Меѳодіемъ. Въ наукѣ исторіи русской церкви и русскаго церковнаго права долго оставался, тѣмъ не менѣе, спорнымъ вопросъ о времени появленія .на Руси славянскаго перевода номоканона, греческій текстъ котораго могъ быть извѣстенъ вдѣсь очень рано,—еще задолго до эпохи в.
к. Владиміра Святославича, въ пору начальнаго рарожденья въ приднѣпровской Руси христіанства. Одни писатели, съ митрополитомъ Евгеніемъ во главѣ, утверждали, что славянскій переводъ номоканона появился у насъ одно* временно съ христіанствомъ, во всякомъ случаѣ не позже конца Х-го вѣка; этого же взгляда держался и Б. А. Неволинъ. Другіе изслѣдователи (баронъ Розенкампфъ, H. В. Калачевъ и преосв. Макарій) настаивали натомъ, что греческій номоканонъ сдѣлался извѣстенъ на Руси въ славянскомъ переводѣ не ранѣе конца третьей четверти ХШ-го столѣтія, когда списокъ такого перевода былъ присланъ къ намъ изъ Болгаріи вслѣдствіе просьбы о томъ митрополита Бирилла Ш-го. Это послѣднее мнѣніе строилось на словахъ митрополита Бирилла, выскаванныхъ имъ на владимір- скомъ помѣстномъ соборѣ 1274-го года—вскорѣ послѣ полученія изъ Болгаріи, отъ деспота Іакова Святислава, славянскаго перевода номоканона. Ha этомъ соборѣ митрополитъ высказалъ мысль, что до сего времени въ церкви происходили нестроенія, одною изъ причинъ которыхъ являлось то обстоятельство, что церковныя правила „помрачени бяху прежь сего облакомъ мудрости елиньскаго языка, нынѣ же,—говорилъ митромолитъ, ссылаясь на полученный имъ славянскій переводъ номоканона,—облисташа, рекше истолкованы быша, и благодатью ясно сіяютъ, невѣдѣнія тьму отгоняющев. Этотъ текстъ и толковали въ томъ смыслѣ, что до митрополита Бирилла номоканонъ въ славянскомъ переводѣ не былъ у насъ извѣстенъ, обращаясь лишь въ греческомъ подлинникѣ.Бъ такомъ запутанномъ видѣ представлялся вопросъ о времени появленія на Руси славянскаго перевода номоканона до 1869-го года, когда въ Кавани появился въ свѣтъ выдающійся трудъ мѣстнаго профессора церковнаго права А. С.
Павлова[21]): яПервоначальныйславяно-руссвій номоканонъ", которымъ этотъ вопросъ безповоротно разрѣшенъ въ смыслѣ возврѣвій митрон.
Бвгенія и Неволина. Павловъ цѣлымъ рядомъ блестящихъ доводовъ докавалъ, что русская церковь еще 8адолго до владимірсваго собора, т. e. до конца третьей четверти ХШ-го вѣка, была уже знакома съ славянскими переводами греческаго номоканона, причемъ въ славянскомъ переводѣ обращались у насъ тѣ два вида его, которые обращались въ самой Вивантіи до патріарха Фотія, т. e. Номоканонъ Іоанва Схоластика и Номоканонъ въ ХІУ-ти титулахъ до-фотіевсвой обработки. Что же касается митрополита Бирилла, то онъ вовсе не впервые добылъ славянскій переводъ номоканона, но получилъ изъ Болгаріи впервые, въ славянскомъ переводѣ, Номоканонъ патріарха Фотія (883 r.), въобработкѣ егокомментарія* ми Аристина. Ho что же означаютъ, въ такомъ случаѣ, за* гадочныя слова, произнесенныя Биролломъ насоборѣ 1274-го года? Павловъ выяснилъ, что слова эти лично и не принадлежали митрополиту: онъ цѣликомъ взялъ ихъ изъ послѣсловія полученнаго имъ номоканона, гдѣ они относятся въ предшествовавшему состоянію сербской церкви, для нуждъ которой переводъ былъ сдѣланъ, привелъ же эти слова на соборѣ въ качествѣ довода преимущества вновь полученнаго имъ номоканона надъ номоканонами, обращавшимися у насъ до того. Такимъ образомъ, общее рѣшеніе вопроса о времени появленія на Руси славянскаго перевода номоканона сводится въ тому, что у ж e с ъ с а м а г о в о з н и в н о в e н i я p у с с в о й церкви въ распоряженіи ея имѣлись славянскіе переводы двухъ старѣйшихъ греческихъ типовъ этого памятника, а съэпохи владимірсваго собора 1274-го года появляется славянскій переводъ и третьяго типа ихъ—Номовапона патріарха Фотія, съ комментаріями Аристина.Появившись на Руси слѣдомъ за возникновеніемъ русской церкви, греческій номоканонъ или „законо- правилоц,—какъ именовали его славянскіе переводчики,— получаетъ здѣсь значеніе сборника нормъ, на основаніи ко- торыхъ начинаютъ опредѣляться вакъ церковныя отношенія, такъ и тѣ отношенія свѣтскаго права, которыя или вошли въ сферу церковнаго вѣданія и суда, или должны были обсуждаться отнынѣ въ новонъ направленіи.
Этотъ то номоканонъ и становится почвою, на которой совершается основной и многовѣковой процессъ рецепціи русскимъ нравомъ права римско- византійскаго,—рецепціи, въ крупной степени коснувшейся даже Уложенія царя Алексѣя Михаиловича.Перенесенный въ наше отечество, греческій номоканонъ, кромѣ наименованія „Завоноправила", присвоеннаго ему переводчиками, принялъ здѣсь специфическое и весьма мѣткое названіе Корнчѳй кииги, т. e. книги, сборника руководитель- ныхъ началъ, которому выпадало на долю служить какъ бн кормчимъ въ дѣлѣ руководительства живнью молодой русской церкви и еще не вполнѣ утвердившагося въ христіанскихъ началахъ русскаго народа. Перенесенный въ ваше отечество, греческій вомоканонъ не во всѣхъ случаяхъ сохранилъ, однако же, свою первоначальную редакцію. Дѣло въ томъ, что къ спискамъ обращавшихся у нашихъ предковъ номоканоновъ очень часто добавлялись отдѣльныя статьи и даже цѣлые памятники, не входившіе въ составъ греческихъ редакцій интересующаго васъ памятника. Олни ивъ этихъ добавленій заимствовались компиляторами изъ постановленій дѣйствительно принадлежавшихъ или только приписывавшихся вигантійскимъ императорамъ, другія добавленія являлись уже чисто русскаго происхожденія; изъ этихъ послѣднихъ особенно охотно включались въ русскіе изводы кормчихъ книгъ Русская Правда, уставъ в. к. Ярослава Владиміровича „о мостѣхъ", церковные уставы, приписывавшіеся первымъ русскимъ внявьямъ, постановленія русскихъ помѣстныхъ соборовъ, каноническіе отвѣты митрополита Іоанна II, такъ называемые „вопросы Кирика и отвѣты Нифонта" и т. п. Такимъ образомъ, составъ вначительной части русскихъ кормчихъ носитъ характеръ компилятивный, что въ болѣе или менѣе значительной степени и откловяетъ ихъ отъ прототипа—первоначальнаго греческаго номоканона.
Бсли мы обратимся къ вопросу о томъ, въ какихъ именно спискахъ кормчихъ встрѣчаются статьи русскаго добавленія, то должны будемъ прійти къ ваключенію, что такія добавленія встрѣчаются не во всѣхъ, хотя и въ большей части
обращавшихся въ древней Руси и лошедшихъ до нашихъ дней спискахъ кормчихъ книгъ.
Эти статьи русскаго добав> ленія обравуютъ характерную черту тѣхъ именно списковъ старинныхъ кормчихъ, которые принадлежатъ въ такъ называемой софійской фамиліи илп редакціи ихъ. Дѣло въ томъ, что всѣ сохранившіеся до еасъ списки этого памятника сводятся въ двумъ основнымъ редакціямъ или фамиліямъ— софійской и рязанской. Списки первой фамиліи получили навваніе отъ своего прототипа-Софійской кормчей, которая въ 1282-мъ году, повелѣніемъ епископа Климента, положена была на храненіе въ новгородскій соборъ св. Софіи; эта кормчая, какъ выяснено проф. Павловымъ, представляетъ собою соединевіе кормчей, полученной митрополитомъ Кирилломъ изъ Болгаріи, съ кормчей въ 14-ти титулахъ до- фотіевсвой обработки. Списки второй фамиліи ведутъ свое начало отъ Рязанской кормчей, положенной въ 12^4-мъ году на храненіе въ ряванскій каѳедральный соборъ; эта кормчая есть буквальный списокъ съ кормчей, полученной митрополитомъ Кирилломъ и8ъ Болгаріи. Ho не къ этому происхожденію ихъ сводится для васъ интересъ обѣихъ фамилій кормчихъ. Раэличіе этихъ редакцій представляетъ для насъ значеніе въ томъ отношеніи, что только въ спискахъ софійской фамиліи встрѣчаемъ мы статьи русскаго добавленія, тогда какъ списки рязанской фамиліи представляютъ собою дословный переводъ греческихъ подлинниковъ. Невольно бросается въ глаза и тотъ фактъ, что, судя по дошедшимъ до насъ спискамъ, кормчія софійской фамиліи имѣли въ древней Руси несравненно большее распространеніе сравнительно съ кормчими фамиліи рязанской. Получается, такимъ образомъ, выводъ, что преимущественною распространенностью пользовались въ древвей Руси тѣ именно списки кормчихъ, которые заключали въ себѣ статьи русскаго происхожденія или добавленія, а это, въ свою очередь, наталкиваетъ насъ ва мысль о томъ, что списки софійской фамиліи должны были представлять для нашихъ предковъ серьезное практическое значеніе.Спрашивается теперь: какимъ образомъ и для какой цѣли заносились въ кормчія книги эти статьи русскаго добавленія и даже такой обширный памятникъ свѣтскаго права, какимъ представляется Русская Правда? Этотъ вопросъ еще въ вонцѣ 40-хъ годовъ истевшаго столѣтія былъ з&тровутъ H. В. Калачовымъ („О значеніи Кормчей вниги въ системѣ древняго русскаго права*) и разрѣшенъ имъ въ томъ смыслѣ, что добавленія русскаго происхожденія заносились въ вормчія вниги духовенствомъ, и заносились имъ сюда для цѣлей правтичесваго пользованія, Руссвая же Правда, въ частности~въ видахъ необходимости для духовенства звавомства съ нормами свѣтсваго права. A это знавомство съ нормами свѣтскаго права представлялось для древняго духовенства нашего потребностью весьма существенною. Владѣя значительными пространствами земель, духовенство польвовалось по отношенію въ нимъ правомъ вотчиннаго суда, руководствуясь въ сферѣ этого послѣдняго общими нормами права, воторыя, тавимъ образомъ, и должны были быть ему извѣстными. Знакомы должны были быть духовенству нормы свѣтсваго права и для участія его въ тавомъ называвшемся „смѣсномъ*, т. e. смѣшанномъ, судѣ, когда смѣшивались подсудность свѣтсвому и церковному суду и самый судъ назначался, въ виду этого, изъ представителей свѣтсвой и духовной властей. Знаніе вормъ свѣтсваго права необходимо было ему и для отправленія третейскаго суда по отношенію въ тяжущимся хотя и не подсуднымъ цервовному суду, но которые, изъ уваженія въ ихъ авторитету, добровольно передавали свои споры, что въ широкихъ предѣлахъ правтивовалось и въ Византіи, на разрѣшеніе представителей духовной власти. Нужно было духовенству это знакомство съ свѣтскимъ правомъ и для возможности правильнаго отграниченія предоставленной ему юрисдикціи отъ компетенціи судовъ граждансвихъ, а мы знаемъ, что цервовнымъ судамъ, кромѣ дѣлъ чисто духовныхъ, былъ подчиненъ и значительный кругъ отношеній и правонарушеній и общаго, съ современной намъ точвиврѣнія, харавтера. Возможность оріентироваться въ дѣйствующихъ нормахъ свѣтсваго праванеобходимою являлась дляпредставитедейруссвой цервовной іерархіи и въ виду того значенія, вавимъ пользовались они въ государственной жизни древней Руси, будучи привлеваемы въ участію въ вняжеской думѣ, выступая ближайшими совѣтниками князей, часто даже являясь посредни- вами вавъ между самими князьями, тавъ и въ отношеніяхъ отдѣльныхъ князей въ земщинѣ.
Становится, тавимъ обравомъ, яснымъ, что древнему духовенству нашему требовалось весьма основательное внавомство съ дѣйствующимъ правомъ, бб8ъ чего затруднительною явилась бы и воспитательная no отношенію въ современной жизни миссія, предпринятая имъ уже съ самаго воэнивновенія русской церкви. И вотъ, удовлетворяя втой потребности, духовенство, наряду съ ваноничесвими опредѣленіями и уваконеніями вивантійсвихъ императоровъ, вводитъ вавъ въ вормчія книги, тавъ и въ нѣвоторые другіе сборниви духовно-религіознаго характера, статьи русскаго происхожденія, въ частности же — постановленія дѣйствующаго русскаго права. Мы многимъ обязаны въ этомъ отношеніи нашему духовенству: именно этимъ путемъ сохранились для современной науви нѣкоторые важнѣйшіе памятники древне-руссваго свѣтсваго и церковнаго права. Съ другой стороны, эта дѣятельность духовенства высоко поставила вначеніе Кормчей вниги въ юридическомъ обиходѣ нашихъ предвовъ: при отсутствіи внигопечатанія, при pas- дробленности руссвой земли на удѣлы, въ особенности же при отсутствіи оффиціальной кодификаціи права—эти дополненныя вормчія (софійсвой, вавъ мы это уже знаемъ, редав- ціи) являлись практическими сборниками права, настольными книгами, въ бЬльшей или меньшей мѣрѣ удовлетворявшими требованіямъ современной правтиви. Здѣсь ваключалиеь py- воводительныя правила для живни руссвой церкви; эдѣсь имѣлись опредѣленія римско-ви8антійсваго права, на основаніи воторыхъ стали регулироваться всѣправоотношенія и судиться всѣ правонарушенія, подпавшія вѣданію и юрисдикціи церкви; гдѣсь же включены были и нормы свѣтсваго права (Русская Правда въ полномъ ея составѣ). Давая, тавимъ образомъ, отвѣты на всѣ важнѣйшіе запросы тевущей практической жизни, вормчія софійсвой редакціи являлись для своего времени истинными энциклопедіями государственнаго, общественнаго и правового характера, — и вотъ въ чемъ заключаются вавъ причина громадной распространенности въ древней Руси спвсковъ кормчихъ именно этого типа, такъ и необходимость включенія Бормчей вниги въ общій кругъ источниковъ науви исторіи русскаго права.
Возникновеніе на Руси церковной юрисдикціи должно было неминуемо вызвать за собою потребность, во первыхъ— въ разграниченіи сферъ суда свѣтскаго и церковнаго, и, во вторыхъ—въ установленіи компетенціи и нормъ этой послѣдней сферы суда. Bce вто подлежало опредѣленію примѣнительно къ Номоканону, — но этотъ памятникъ представлялся слишкомъ громоздкимъ, слишкомъ разбросаннымъ и даже отвлеченнымъ для первоначальныхъ эадачъ русской церкви. Возникла необходимость примѣнить греческій номоканонъ къ русской жизни, сдѣлавъ изъ него выборку необходимѣйшихъ для русскаго церковнаго суда нормъ, по возможности приспособивъ эти нормы въ условіямъ и въ уровню русской дѣйствительности, изложивъ ихъ въ сконцентрированной, сжатой и, по возможности, общедоступной формѣ.
Отвѣтомъ на эту потребность и явились церковные уставы, или дѣйствительно принадлежавшіе или только приписывавшіеся уставной дѣятельности древнихъ русскихъ князей. Еъ разсмотрѣнію ихъ мы теперь и перейдемъ.
II.