Реакция лиц, в отношении которых в периодической печати опубликован материал

Не говоря о критических выступлениях, не всякий человек и не всегда хочет увидеть свой портрет в печати, пусть

написанный самыми радужными красками. Понятна и

боязнь искажения.

Каково, например, такое вроде бы доброжелательное,

а на самом деле унизительное описание потерпевшей от

действий мужа-хулигана, где потерпевшая с полным указанием ее фамилии, имени изображена как какое-то забитое, совершенно беспомощное и вечно дрожащее от страха существо.

Или <положительное> описание, где герой опять-таки

с полным указанием фамилии и имени описывается как

<теперь> уважаемый человек, ударник коммунистического

труда, который в прошлом выпивал, нарушал дисциплину,

хулиганил, но коллектив помог ему выйти на правильную

дорогу.

В отличие от художественной литературы с вымышленными героями или специальной литературы с общенаучными или общепроизводственными вопросами речь идет

о живых, реально существующих людях, о их действительных, а не придуманных поступках. Такая огласка подлинных имен и дел, будучи неудачной, равносильна приговору в последней инстанции без предварительного предъявления обвинения, осуществления права на защиту и права

обжалования. При этом огласка даже <вполне положительная>, но все же искаженная, может нанести непоправимый вред и <герою>, и печати в целом.

Не всякая публикация требует согласия лица, которого

она касается. В журналистике встречается так называемый безадресный материал, где с целью обобщения не

указываются конкретные лица: в очерках на темы морали

в интересах описываемых лиц не указываются их подлинные имена, их изменяют, указывают первую букву фамилии и т. п. И хотя при этом сам описываемый и близкие

ему люди могут догадываться, о ком и о чем идет речь,

формально это лицо в печати не фигурирует и потому юридически оформленного согласия или несогласия на публикацию от него не требуется.

Отсюда правовой вопрос: как подобные <изображения>

конкретных людей не допускать? Ответ напрашивается

один. Любая корреспонденция может быть напечатана не

-118

иначе, как с согласия описываемого. Форма согласия может быть разная, лучше всего визирование рукописи

статьи. Тогда подобных указанному выше нареканий не

будет. На это нужен, естественно, нормативный акт. Проведем аналогию с уже имеющимся.

Точность фактов зависит от добросовестности журналиста. Это ясно. Но ведь и источники могут быть неточными. Как быть?. Не всегда можно винить авторов в разнобое информации разных газет. Софья Дубинская справедливо отметила: <Почти каждый день редакционная

.почта приносит письма-отклики, из которых без преувеличения можно составить энциклопедию наших с вами

ошибок. А. Рябоконь из Краматорска, сравнивая две публикации в центральных газетах, интересуется: как в действительности зовут героиню фильма-призера XXI Всесоюзного кинофестиваля-Ася Клячина или Ася Клячкина?

Читательница И. Макарова утверждает: журналисты <Советской России>, <Труда> и <Правды>, готовившие заметки о ливне-феномене в Воронеже, с арифметикой не в ладу.

Пять, девять или больше часов шел дождь? Сколько миллиметров осадков выпало-100, 140 или 200? Киевлянин

В. Мартынюк пытался выяснить, какая из двух газет <Правда Украины> или <Радяньска Украина>-опубликовала достоверную информацию о найденной в селе под

Черкассами скрипке итальянского мастера Амати. Напрасно старался: идет перестройка, сказали ему в редакции <Радянськой Украины>, в городе проблема с сахаром,

а вы <копаете фактики>.

Что бы там ни говорили в редакции, совершенно очевидно: допущена ошибка. Как получилось?> (*1). Да по-разному могло получиться. Ошибки-то незначительные, но для

авторитета всей нашей прессы это весьма и весьма показательно. Вопрос, как сделать так, чтобы не случалось?

Думается, что следовало бы в нормативном порядке

установить следующее правило.

Если материал берется путем интервью, то ясно, что

нужна виза интвервьюируемого. Но если даются сведения

о тех или иных событиях (ураган, находка, фестиваль и

пр.), то журналисту необходимо получить от надлежащего должностного лица письменное подтверждение. Не

сказанное мимоходом и перенесенное на страницы периодики, а документальное. Это труднее, конечно, да и доль

(**1) Журналист, 1988, №9, с. 58.

-119

те, но вернее, ответственнее. И для журналиста, и для

источника сведений, и для печати в целом.

Точно также публикация, т. е. передача для всеобщего

сведения или, по тексту ст. 476 ГК РСФСР, <сообщение

неопределенному кругу лиц> фотографического изображения лица, допустимо только с его согласия, как бы технически это изображение ни было получено.

Форма этого согласия могла бы быть. аналогичной форме удостоверения фотопроизведения как объекта авторского права, предусмотренной ст. 475 ГК РСФСР, а именно в виде подписи изображенного лица на экземпляре фотоснимка.

В равной мере эти нормы относятся и к записи беседы

на магнитофон. Механическая фиксация разговора по своему правовому положению может быть приравнена к механической фиксации изображения, т. е. к фото- и кинопленке.

Особой формой публикации является запись беседы

корреспондента с определенным лицом. Такая запись отличается от' интервью с его описанными выше признаками соавторства тем, что вместо чередующихся вопросов и

ответов в ней излагается текст, целиком составленный

журналистом. Содержание беседы - лишь материал для

этого изложения. Авторство журналиста здесь единоличное, так как лицо, с которым он беседовал, дало информацию, а не внесло творческий вклад. Если это лицо знает, что беседует с корреспондентом и что их беседа предназначена к публикации, то сам факт участия в такой беседе означает согласие на публикацию. Но такое согласие

еще не означает согласия с текстом записи беседы.

нс исключается со стороны корреспондента интерпретация, которая может вызвать возражение. Поэтому представляется, что окончательная редакция записи беседы

должна быть удостоверена его подписью.

Существенное значение имеет компетентность -автора.

Советская пресса активно вторгается в важнейшие процессы как общественно-политической, так и производственной, научной, культурной жизни народа. В связи с этим

читатели предъявляют все больше требовательности к

компетентности печатных публикаций. Люди ждут от журналиста глубокого знания дела, ведется ли речь о механизации животноводческих ферм, работе атомного реактора

или о новых формах организации школьного урока.

Действительно, простое умение грамотно изложить

увиденное и услышанное в наш высокообразованный век

-120

перестает быть специальностью. Разделение труда все более способствует узкой специализации. От журналиста

требуется доскональное знание того, о чем он пишет. Одного академика спросили, что, по его мнению, необходимо

журналисту, чтобы писать о науке. Он сказал: <По меньшей мере он должен быть интересным собеседником для

ученого...>'. По меньшей мере... Но так ведь не только с

<научными> журналистами. Театральный, спортивный,

сельскохозяйственный -каждый должен быть надлежате компетентным. Иначе нельзя.

Но это совсем не означает приравнивание журналистской работы к определенной отраслевой специализации

Это было бы просто опасно, т. к. привело бы к ограниченности узкопрофессионального подхода к явлениям и фактам действительности. Но, с другой стороны, такая же

опасность и в общих рассуждениях без привязки к узкоспециальным вопросам. Как быть?

Журналист должен или самостоятельно изучить фактическую сторону в пределах, в которых предполагается

ее описать, или же привлечь для совместной работы специалистов в соответствующей области. Оба метода требуют юридической регламентации,

В первом случае, когда журналист самостоятельно

вторгается в узко специальную сферу, следовало бы ввести порядок обязательного визирования материала до его

опубликования специалистом в соответствующей отрасли

знаний.

Это гарантировало бы авторов и редакции от будущих

претензий в некомпетентности.

Во втором случае имело бы место узаконенное соавторство с указанием имен как специалиста (с его ученым званием, степенью, должностью), так и журналиста-профессионала. Опять-таки претензии ' подобного рода исключались бы.

Иногда при сборе информации журналисту приходится

сталкиваться с оговоркой, что те или иные сведения "не

для печати". Тот, кто их дал, понимает, что передал сведения именно журналисту, представителю органа печати,

выполняющему редакционное задание. Значит, они могут

быть опубликованы. Но просит этого не делать. Каково

же значение такой просьбы?

В. А. Аграновский считает: <В принципе решать "для пе

(**1) Панкин Б. Газеты и газетчики. М., 1973, с. 15.

-121

чати" или "не для печати" должен не собеседник, а журналист. Мы не заставляем людей говорить, и, уж коли они

открыли рот, тем самым лишили себя права требовать от

журналиста молчания> (*1).

Такая крайняя, что ли, позиция имеет нюансы и уж никак не абсолютна. Ее интересно разбирает В. М. Теплюк.

Допустим, речь идет о критическом материале. Собеседник журналиста понимает, что журналист получит сведения и из другого источника. Тогда, заручившись согласием, что сообщение <сне для печати>, собеседник пытается обезопасить себя тем, что связанный обещанием журналист эти сведения больше нигде не будет собирать и

тем более передавать в печать. Ловкий психологический

прием. В. М. Теплюк советует: "В таком положении журналист, видимо, может заметить, что ему трудно раздваиваться: быть одновременно официальным представителем

газеты и неофициальным собеседником, получающим сведения <не для печати> (*2). Трудно-то трудно, но решать надо. И журналист, действительно, не частное лицо.

Но вот другая ситуация: <Меня похвалил сам Соловьев-Седой,-доверительно рассказывает репортеру певица,-посоветовал заняться, песней-ну, пожалуйста,

это не надо записывать.

Однако журналист опубликует эту часть беседы. Казалось

бы, ничего страшного. Но это в плане общественном. А в

личном плане певицы? Ведь публикация, возможно, нанесла ей урон. И уж наверняка насторожила ее для будущих бесед с журналистами. Значит, поступок журналиста неправомерен и в общественном смысле.

Дальше больше. Как быть со сведениями интимного

характера? Как отмечает В. М. Теплюк: <...нередко в связи с напряженным эмоциональным состоянием в момент

сбора сведений или уступая настойчивости журналиста его

собеседники могут дать согласие на публикацию данных

интимного характера... В некоторых случаях, несмотря на

личный характер сведений, редакция предает их огласке,

например, с их общественным значением. Нормой использования таких сведений является не только публикация

их с согласия информирующих лиц, изменение подлинных

фамилий и адреса, но и в некоторых ситуациях и публикация редакционного комментария>. Заключает эти ре

(**1) Аграновский В. А. Ради единого слова. М., 1979, с. 96.

(**2) Теплюк В. М. Этика журналистского творчества. М., 1980,

с. 120.

(**3) Там же, с. 118.

-122

комендации В. М. Теплюк в общем-то правильным выводом: "Гарантией от ошибок журналиста в таких случаях

может стать лишь тонко развитое чувство нравственного

барьера" (*1).

Юридически эта гарантия малонадежна. А нужна надежная. Исходя 113 ст. 57 Конституции СССР, ибо бестактность в печати означает не что иное, как неуважение личности. Значит, нужна регламентация, и четкая.

Она представляется в следующем виде. <Не для печати> или наоборот-решает редакция и тем самым берет

на себя ответственность как юридическую, так и моральную. Журналист лишь дает материал. Об этом и следует

недвусмысленно разъяснить автору сведений, а уж он может официальным заявлением просить редакцию воздержаться от публикации. Что же касается интимных сведений, то их публикация даже с заменой имени и пр. может

иметь место не иначе, как с письменного согласия действительного персонажа, адресованного опять-таки редакции.

Уместно остановиться на методе сбора материала не

от имени журналиста, а от имени другого лица. Хрестоматийным стал пример М. Кольцова, который, проработав

некоторое время водителем такси, опубликовал об этой

работе блестящий репортаж. Таких примеров работы журналистов немало.

Считается правомерным временное исполнение журналистом определенной работы, если:

квалификация журналиста соответствует минимальным

требованиям <временной профессии>;

от заведомо кратковременного нахождения журналиста на данной работе не пострадает дело, не будет причинен

ущерб общественным интересам, не менее серьезным, чем

те, ради которых происходит <изменение профессии>;

публицистические интересы журналиста, его цели известны коллективу, в который он вступил, либо, если это

неизвестно коллективу, предметом наблюдения является

не внутренняя жизнь самого коллектива, а его <внешние

связи> - отношения с посетителями, клиентами, пассажирами и поведение последних (*2).

Не требуется согласия автора произведения на публикацию рецензии на его произведение. Особенность рецензии прежде всего та, что она относится к уже опубликованному произведению. Автор рецензируемого произаеде

(**1) Теплюк В. М. Указ. соч., с. 121.

(**2) См.: Сов. юстиция, 1967, № 13, с. 13-14.

-123

ния довел до всеобщего сведения свою творческую позицию, свое мастерство-до публикации рецензии. Рецензент

высказывает свое мнение об этом произведении позднее,

когда оно уже стало достоянием читателей или зрителей.

Автор, рецензируемого произведения имеет право выступить в печати и оспорить рецензию, указать на ошибки

рецензента, отстаивать свою позицию. Но рецензия, как

правило, - это мнение не об авторе как личности, а о

произведении, вынесенном автором на всеобщую оценку.

Следовательно, согласие или несогласие автора рецензируемого произведения не требуется, поскольку оно получило огласку по инициативе самого автора независимо от

действий рецензента.

Встречаются случаи, когда отдельные должностные лица, государственные и общественные организации не реагируют на критику и сигналы> в печати, не принимают

мер, ограничиваются отписками, отмалчиваются. Закон,

обязывающий к реагированию на выступления в печати,

отсутствует. Такая обязанность носит моральный, а не

юридический характер. Это весьма существенно, но недостаточно.

Газеты и журналы, не получая ответов, публикуют об

этом факте, чем порой все-таки вызывают ответы, а порой

нет. Отмалчивание никаких санкций не влечет. Имеет значение и <весомость> органа печати (центральная, местная,

отраслевая и пр.). Высказывалось мнение, что обязанность

отвечать носит не юридический, а этический характер (*1). Но

жизнь в условиях гласности требует реальных результатов. Для этого и нужны правовые гарантии. И если установлен порядок ответов на письма трудящихся, то, тем

более, он уместен для ответов на выступления в печати.

Этот порядок мог бы быть установлен не иначе как законодательным путем с регламентацией сроков ответов и от

кого они должны исходить. Такая регламентация создала бы для редакций новое правомочие: требовать ответа

на свои выступления.

Это право требования не связано с Законом об обжаловании неправомерных действий должностных лиц. Именно за отсутствием нормы, о чем говорится выше, отмалчивание нельзя считать неправомерным. Право обжалования

предоставлено гражданам. Органы печати здесь не при

чем. Наконец, речь идет об отмалчиваний определенной

(**1) См.: Журналист, 1988. №2, с. 14.

-124

инстанции, организации, а не конкретных должностных

лиц, которых имеет в виду закон. Эти должностные лица

могут меняться и тем самым лично не иметь отношения

к предмету публикации.

Не на всех и не всегда можно и нужно налагать такую

обязанность. Например, невозможно и нецелесообразно

ее возлагать на отдельных граждан, но можно и нужно

ее возложить на соответствующие органы, к деятельности

которых непосредственно относится выступление в печати, касающееся этих граждан. Нет надобности в реагировании на материал, где констатируются факты, делаются

обобщения, но нет критических высказываний и предложений о конкретных действиях на будущее. Следовательно,

давать ответ обязательно в целях устранения конкретных

недостатков или осуществления конкретных предложений,

опубликованных в печати. Форма такого ответа может

быть в виде письма в редакцию с изложением согласия

или несогласия и с указанием о принимаемых или принятых мерах. Контроль за такими ответами мог бы проводиться в общественном и административном порядке.

Однако никак нельзя возлагать обязанность реагирования на выступления в печати только тогда, когда эти

выступления являются критическими, кого-то <разносят>.

Правильно отмечается в сборнике <Главные темы>: <Както так повелось, что, говоря о действительности, имеют в

виду в основном реагирование на критику. Реже вспоминают публикации положительные-о передовом опыте

в промышленности и сельском хозяйстве, о методах новаторов. Между тем настоящая действенность печати не однобока, она отражает реакцию на все стороны журналистской работы> (*1).

Необходимо остановиться на проблеме так называемой скрытой камеры. Известная киноактриса Д. Лоллобриджида после выпуска созданного ею фотоальбома <Моя

Италия> на вопрос о ее отношении к скрытой камере ответила: <Во всех случаях отрицательно. Мне кажется, в основе этого метода лежит бестактность> (*2).

К такой бестактности, например, относится случай, описанный И. Шатуновским, когда фотокорреспондент в качестве <весеннего снимка> для газеты заснял прячущихся

от дождя юношу и девушку, а после публикации этого

(**1) Главные темы. Библиотечка журналиста. М., 1971, с. 5.

(**2) Журналист, 1973, №9, с. 58.

-125

казалось бы <нейтрального> снимка у одного из них возникли семейные неприятности (*1).

Проблеме скрытой камеры на страницах печати была

посвящена дискуссия, в которой приняли участие не только

журналисты, но и юристы (*2). Предполагалось спрашивать

согласие на публикацию фотоматериалов личного характера, но не спрашивать согласия у правонарушителей. Однако тем самым фоторепортеру предоставлялось бы право

относить объект съемок к той или иной общественной категории, а это едва ли допустимо. Но о том, чтобы совсем

не спрашивать согласия, речи вообще не было. И действительно, как говорил один из участников дискуссии: <Снимите жующего человека, особенно если он ест жирные блины, и самый прекрасный научный работник будет выглядеть, словно нэпман. Кадры, нахватанные без смысла, могут быть сведены к неправде, а их видимая естественность

неправду эту еще подкрепит. Понятно, что люди не хотят

быть застигнутыми врасплох, тем более в самый неподходящий момент>.

Но дело не только в этом. Фотокорреспондент О. Макаров так описывает свою деятельность на концертах:

<Несмотря на строжайшие запреты Мравинского, Караяна и Рихтера, мне все-таки удалось запечатлеть их в момент творчества> (*3). Следовательно, хотя и без метода скрытой камеры, в данном случае фоторепортер счел для себя

возможным игнорировать этот запрет. Какова же здесь

регламентация?

Согласно ст. 514 ГК РСФСР опубликование, воспроизведение и распространение произведения изобразительного искусства допускается лишь с согласия изображенного,

а после его смерти-с согласия его детей и пережившего

супруга. Однако такого согласия не требуется, если это

делается в государственных или общественных интересах

(например, фотопреступников для розыска) либо изображенное лицо позировало автору за плату.

Во многих странах существуют кодексы журналистской этики. Существуют и международные принципы. Они

были приняты на IV Консультативной встрече международных и региональных профессиональных журналистских организаций, проходившей в 1983 году в Праге и Па

(**1) Там же, 1972, №8, с. 15.

(**2) См.: Журналист, 1968, №7; Сов. юстиция, 1967, № 13, с. 13-14

(**3) Журналист, 1973, №8, с. 39,                            .

-126

риже. На встрече присутствовали представители Международной организации журналистов (МОЖ), Международной федерации журналистов (МФЖ), Международного

католического союза прессы (ЮСИП), Латино-американской федерации журналистов (ФЕЛАП), Латиноамериканской федерации работников печати (ФЕЛАТРАП), Федерации арабских журналистов (ФАЖ), Союза африканских

журналистов и Конфедерации журналистов АСЕАН. Эти

организации объединяют более 400 тысяч человек (*1).

В кодексах заложены этические правила: право читаталей на истинную информацию, профессиональная честность журналиста, его верность <объективной реальности>, уважение к частной жизни и достоинству и т. п. Ясно, что эти правила привязаны к праву, но нормами авторского права не являются.

Всесоюзный совет по профессиональной этике и праву

Союза журналистов СССР рассматривает вопросы об установлении фактов клеветы, оскорбления, нанесения ущерба чести и достоинства только после вступления в законную силу решения суда. Следовательно, обращение в указанный Совет до суда беспредметно. Отсюда вытекает, что

только суд устанавливает наличие или отсутствие вышеперечисленных правонарушений, а Совет принимает решения уже организационного порядка (скажем, о дальнейшем пребывании в Союзе журналистов и т. п.).