§1. Сохранение и эволюция традиционных норм самоуправления у бурят

Для Бурятии период конца XVII — начала XX в. был временем, когда значительно изменился тип хозяйства, произошли существенные перемены в общественных отношениях. В этот период особенно сказалось влияние русского народа и российской государственности, сложились предпосылки, а в дальнейшем проникли в бурятскую экономику капиталистические отношения, и пробудилось национальное движение.

К моменту присоединения к России феодальные отношения у бурят были слабо развиты [154, с. 392]. Можно согласиться с положением «Истории Бурят-Монгольской АССР» о том, что бурятское общество представляло общество патриархально- феодального типа [154, с. 72].

Основной тенденцией было вызревание в недрах бурятского общества феодальных отношений. Резко выраженная имущественная дифференциация, постепенное обособление феодальной верхушки («князцов» в русских документах XVII в.) от рядовых родовичей, усиливающиеся посягательства родоплеменных вождей на права свободных общинников, возникновение рядом со старой родовой организацией улусов, основанных уже на других, территориальных принципах — всё это в совокупности свидетельствовало о том, что буряты подошли вплотную к новому способу производства. Не случайно С. А. Токарев, анализируя ранний памятник обычного права бурят, обнаружил в нем аналоги с варварскими правдами средневековья [219, с. 86].

В этот переходный период в судьбах бурятского народа произошел резкий перелом. После присоединения к России царское правительство оказало сильное влияние на все стороны его жизни, в частности на традиционные органы самоуправления бурят, сохранение и эволюцию которых и сделана попытка рассмотреть в настоящем параграфе.

Для выяснения вопроса о традиционных органах самоуправления, их эволюции, чрезвычайно важно установить из каких социальных и сословных (хотя бы и не оформленных полностью) групп состояло бурятское общество, что представляло собой нойонство в служебном и правовом отношении, в какой зависимости, фактической или санкционированной законом, находился от него простой народ.

Под нойонством мы понимаем всех должностных лиц, которым было вверено управление бурятами, что сопровождалось присвоением соответствующих званий, заимствованных большей частью из монгольской феодальной терминологии. При русской власти число подобных титулов увеличилось, и такие встречавшиеся прежде только в Забайкалье звания, как тайши, появляются с течением времени и у западных бурят. Это было связано со стремлением ввести для всех групп бурят более или менее единую систему управления с унификацией существующих у них должностей.

Высшим в старо бурятской иерархии было звание тайши. Тайши появляются у бурят с начала XVIII в. Первым удостоился этого звания зайсан сонголов Окин [48].

Первоначально функции тайши не были точно определены, и первые из них считались лишь главами своих родов. Поэтому присвоение этого звания рассматривалось как поощрение более влиятельных родоначальников, или оказавших царской администрации особые услуги. В 1748 г. цонголовым, галзотским и сартоловым родами управляли тайши, а двумя табангутскими — зайсаны [69, 72]. В 1749 г. два тайши - Иринцей и Олбори — были у хоринцев [69]. К концу XVIII в. звание тайши начинает присваиваться лишь лицам, на которых возлагалось управление целым ведомством, т. е. приобретает должностной характер [154, с. 269].

Пожалование звания тайши производилось самим царём и оформлялось в виде патента на должность. В патенте, выданном, например, от имени Петра II тайше Дулкице, подробно перечисляются его заслуги при размежевании границ и содержится повеление «ясачным брацким иноземцам, кочующим по Джиде реке, быть во всем ему послушными». Там же даруется главная льгота: освобождение самого тайши, его потомков и родных братьев от уплаты ясака [222, с. 19].

В самом конце столетия присвоение тайшинского звания рассматривалось еще и как особая милость. За старание родоначальники обнадеживались монаршим благоволением и наградами.

Главенство тайшей в чиновной иерархии подчеркивалось тем, что они чаще, чем зайсаны и шуленги, удостаивались классных чинов и, как правило, более высоких. Так, в 1803 г. главный тайша Балаганского ведомства числился в двенадцатом, а зайсан (второе после него лицо) в тринадцатом классе [69]. В 1813 г. главный тайша Ломбоцырен Турутаев имел чин губернского секретаря [35]. Аларский тайша Баймин был чиновником десятого, а его помощник Васильев - четырнадцатого класса [28].

На второе место, несколько отступая от традиции, следует поставить не зайсанов, а шуленг. Правда, прямые указания правительства на этот счет противоречивы. Но звание шуленги было более универсальным, так как к западу от Байкала зайсанов не было ни в XVIII в., ни в XIX в. Кроме того, и там, где шуленга не являлся высшим родоначальником, полагался только один шуленга на каждый род, тогда как зайсанов часто было несколько и степень власти некоторых из них была невелика [154, с. 270].

В западной Бурятии шуленга являлся главой рода. В ответах на анкету В. Н. Татищева приводится список шуленг по одному на каждый род с примечанием: «А владельцы у них по родам шуленги» [188, с. 201]. Исключением является упоминание в икенатском роде в 1784 г. зайсана Алексея Татаринова [58] и позднее, в 1823 г., среди идинских шуленг одного зайсана [29].

Если прерогативы шуленги как родоначальника в западной Бурятии не оставляют места сомнениям, то в Забайкалье, хотя и тут довольствовались одним шуленгой на каждый род, он не являлся главным лицом. Обычно род возглавлялся одним из зайсанов, число которых в разных родах было не одинаковым. Например, в 1741 г. в кубдутском и бодонгутском родах Хоринского ведомства было по два зайсана, зато в харганатском роде девять [35, 69].

Зайсаны во многих случаях были начальниками родов. Но функции большинства из них были гораздо скромнее и сводились к управлению определенным количеством родовичей. Позднее норма подведомственных людей, достаточная для присвоения титула зайсана, изменилась. Часть зайсанов стала персонами более значительными, другая — просто ничтожными [182, с. 214].

Если тайши и шуленги представляли собой у западных бурят верхушечный слой родового управления, то среднее звено состояло из множества старшин. Как правило, полагался один старшина на каждый улус. В «Расписании о числе душ брацких, их родоначальниках...», составленном в Верхоленском ведомстве в 1818 г., показано по одному старшине во всех улусах, хотя численность в них была различна — от 84 до 882 человек [46].

В Забайкалье, в отличие от западнобурятских старшин, чины родовой иерархии наделялись почетными званиями. Следующим после зайсана или шуленги было звание ясаула, или засула. Несмотря на то, что засулы были второстепенными в родовом управлении, они иногда представительствовали от имени своих родов наряду с зайсанами [74].

Таким образом, иерархическая терминология у бурят была довольно разнообразной. И с утверждением русской власти число таких титулов увеличилось вследствие тенденции С. JI. Рагузинского заимствовать феодальные монгольские титулы (дарги, дамалы и др.), чтобы удовлетворить честолюбивые вожделения бурятских родоначальников и тем самым привязать их к новой власти. Некоторые из них сохранились до самой реорганизации бурятского самоуправления, другие оказались нежизненными.

Итак, рассмотрев основную дифференциацию бурятского нойонства, а оно является одним из основных в вопросе традиционных органов управления, можно перейти непосредственно к поставленной задаче.

До присоединения Бурятии к России единственным видом права [суть] управления у бурят было обычное право.

Обычное право бурятского народа представляется отдельным огромным пластом и требует отдельного глубокого изучения. В данной работе сделана попытка рассмотреть вопрос о сохранении и эволюции традиционных органов самоуправления у бурят на основе некоторых сохранившихся материалов обычного права. Использование этих материалов представляется важным и для более точного представления других законов и органов управления у бурят, которые имели место быть после присоединения Бурятии к России.

Итак, обычаи, ставшие традиционными и соблюдавшиеся под охраной институтов власти первобытной общины, принимали черты норм права и поэтому могут быть охарактеризованы как обычное право [227, с. 3]. Одним из характерных памятников обычного права бурят является «скаска» балаганских бурят 1693 г., опубликованная С. А. Токаревым [219, с. 39—50]. Несмотря на свою краткость и отрывочность, этот памятник имеет значительную ценность, а академик Б. Д. Греков назвал этот документ «Бурятской Правдой» [123, с. 135].

Документ представляет собой отписку енисейского воеводы Степана Коробьина в Сибирский приказ с изложением скаски балаганских «летучих брацких мужиков» 1698 г. Скаска сообщает о некоторых нормах обычного права (11 кратких статей) — о взысканиях, полагающихся за убийство, увечье, насилие, воровство. По характеристике С. А. Токарева, скаска бурятских нойонов 1693 года рисует нам картину общества переходного периода, еще много сохранившего от старого родового устройства, но уже идущего по пути классового развития.

Родовая месть за убийство и оскорбление заменялась уже анзой (взыскание, штраф), т. е. материальным возмещением, соответствующим вире и головщине «Русской Правды». Скаска свидетельствует о делении бурятского общества на свободных и холопов, резко подчеркивая различие в правовом положении тех и других.

Русские власти обращались к князцам бурятских улусов с требованиями дать сведения о существующих среди бурят правовых традициях. Именно такое происхождение имела данная скаска. В связи с возникновением разных дел «по челобитьям» в Балаганском остроге представитель местной власти «взял у лучших балаганских братцких мужиков, у Сосы Багунова со товарищи, скаску» [219, с. 42]. Бурятские нойоны, естественно, были заинтересованы в том, чтобы разрешение споров и исков, возникавших между бурятами, производилось исходя из местных правовых традиций. Поэтому сообщали то, что «изначалу по их иноземному извычаю бывало и по се время також ведетца» [219, с. 44]

Скаски, относящиеся к раннему периоду совместной русско- бурятской жизни, когда бурятские правовые понятия еще не успели подвергнуться влиянию русской государственности и ее правовых норм, представляют большую научную ценность как источник для изучения традиционных норм самоуправления бурят в дорусский и раннерусский периоды их истории. Мнение С. А. Токарева о том, что в скаске балаганских бурят 1693 г. были зафиксированы местные правовые нормы в их первозданном виде, вне влияния царской судебной практики, следует считать справедливым.

С вхождением Бурятии в состав России как центральные, так и местные власти на каждом шагу сталкивались с необходимостью налаживать взаимоотношения с новыми подданными. Стремясь установить устойчивую систему сбора ясака, нормальные отношения между бурятскими родами и племенами, с одной стороны, острогами и воеводскими канцеляриями — с другой, царские власти интересовались правовыми нормами самих бурят, существующими среди них порядками управления и суда, характерными особенностями их религиозного верования и обычаев. Надобность в более глубоком знании всего этого возрастала по мере умиротворения бурятских улусов и упрочения позиций царских властей, поскольку им приходилось заниматься разбором жалоб, связанных с притеснениями бурят как русскими чиновниками и купцами, так и бурятскими нойонами, а также решениями конфликтов и между рядовыми бурятами. Поэтому российские власти должны были знать правовые традиции, существующие у бурят.

В более поздние периоды, когда уже имело место разложение первобытнообщинного строя и сложение патриархально- феодальных отношений, появляются писаные законы у бурят [227, с.

3].

Появление писаных законов у бурят ознаменовало новый этап в общественно-политическом развитии бурятского общества. Оно означало, что новые социальные отношения достигли такого уровня, когда старые методы регулирования взаимоотношений между членами общества уже устарели, а новые условия материальной жизни общества, породившие соответствующие этим условиям новые общественные взаимоотношения, требуют от патриархально- феодальной верхушки новых форм выражения ее воли.

При описании норм обычного права господствующий класс складывающегося антагонистического общества — нойоны и ламы — стремится зафиксировать те нормы, которые защищали его интересы. В частности, бурятские нойоны, составляя степные законы, стремились приспособить традиционные народные обычаи к потребностям развивающихся феодальных отношений. Они изменяют, дополняют или предают забвению многие нормы обычного права, оставляя только те, которые служат их интересам. Наиболее выдающимися памятниками писаного права бурят являются сборники степных законов селенгинских бурят 1775, 1823, 1841 гг., хоринских бурят 1808, 1823, 1851 гг., балаганских бурят 1818 г., верхоленских бурят 1823 г., кударинских бурят 1860 г. и некоторые другие [227, с. 3].

По материалам писаного права прослеживается иерархическая лестница среди нойонства и ламства. В зависимости от принадлежности к той или иной ее ступени зависит и степень наказуемости нойонов и лам: крупные штрафы и телесное наказание по отношению к социальным низам; за оскорбление же нойонами простых ясашных с них взыскивалась относительно низкая и незначительная сумма или они вовсе освобождались от наказаний [93, с. 76].

Таким образом, с появлением письменности и началом кодификации норм обычного права, которая рассматривалась в первой главе, появляются памятники писаного права. Поскольку этот процесс происходил в более поздние периоды, когда уже имело место разложение первобытнообщинного строя и сложение патриархально-феодальных отношений, то при кодификации нормы обычного права претерпевали значительное изменение. Господствующий класс складывающегося антагонистического общества стремился зафиксировать те нормы, которые защищали их интересы. А кодификация норм обычного права производилась главным образом представителями этого класса.

Со времени присоединения Бурятии к России постепенно усиливается влияние русского законодательства. Поэтому при исследовании писаного права бурят следует тщательно учитывать все то, что является результатом влияния законодательства царского правительства. «Инструкцией...» С. Рагузинского 1727 г. были изъяты из-под ведения туземных властей так называемые криминальные дела. Устав М. М. Сперанского, изданный в 1822 г. в этом отношении существенных изменений не внес. «В уголовных только преступлениях, — говорится в Уставе, — кочующие судятся в присутственных местах и по общим государственным установлениям» [18, вып. 5, с. 141]. Местные бурятские органы не могли решать некоторые уголовные дела, а именно: «1) возмущение; 2) намеренное убийство; 3) грабеж и насилие; 4) изготовление ложной монеты и вообще похищение казенного и общественного имущества» [18, вып. 5, с. 141]. Вместе с тем эти два документа силой власти царского правительства санкционировали писаное право бурят, придавая ему форму степных законов.

Несмотря на указанное выше ограничение, степные законы являлись теми правовыми документами, на основе которых по- прежнему решались дела внутренних взаимоотношений бурятского общества. В связи с тем, что бурятские нойоны покорно проводили фискальную и административно-колонизаторскую политику царизма, последний представлял нойонам более или менее ограниченное право управления и судопроизводства на основе обычного права самих бурят, ограничиваясь со своей стороны общими законоположениями. То есть вышеуказанные ограничения относились только к наиболее тяжелым правонарушениям, все остальное находилось под юрисдикцией бурятских нойонов. Поэтому нормы степных законов имели большую силу в бурятских улусах вплоть до ликвидации степных дум [154, с. 127].

Исследуя поставленную проблему, необходимо говорить о том, что в большинстве случаев бурятские степные законы были составлены в результате запросов русской администрации [227, с. 9]. Эти запросы были необходимы царизму для более успешного проведения своей колонизаторской политики по отношению к коренным народам Сибири, а точнее, для скорейшей русификации аборигенов и унификации норм управления. К этому факту прямо или косвенно имеет отношение депутатство главного ламы, а ламы принимали активное участие в составлении степных законов, Бандида-хамбы Дамбы Даржа Заяева, который «принимал участие в работах комиссии по составлению нового уложения... при Екатерине II в 1767 году» [51].

Однако не все степные законы составлялись по запросу царской администрации. Представляет интерес один из крупных сборников степных законов «Книга записей судебных законов, выработанных 8-го числа последнего осеннего месяца 1775 года на сборе сайтов 22-х ото ков всего селенгинского ведомства» [227, с. 8]. Этот памятник, по-видимому, был составлен без запроса, по инициативе самих составителей, т. е. местных нойонов и сайтов. В противоположность всем другим степным уложениям, или положениям, в этом памятнике нет преамбулы, в которой обычно указывается на обстоятельства, послужившие поводом к составлению уложения.

Некоторый свет на этот вопрос проливает вводная часть «Селенгинского уложения 1823 года». В ней говорится: «Как точно известно и высшему начальству, со времени перехода в подданство во всемилостивейшее его Всероссийского императорского величества, те пришлые инородцы не имели от российского правительства особо установленных законоположений по разрешению разных дел, и поэтому сайты названных предков случающиеся дела разрешали словесно. Однако подобного рода дела почти не встречались, поскольку тот народ сравнительно с его потребностями в скоте, сенокосах, усадебных и пастбищных землях не ощущал недостатка, а имел в изобилии... Однако же с того времени прошло много лет, прошло размножение народонаселения и увеличение скота, затем в прошлых — 1764—1765 — годах из наших селенгинских 14-ти ото ков было составлено четыре полка пограничного бурятского казачьего войска. По неизвестным обстоятельствам прежняя спокойная жизнь со временем стала распадаться и вместе с тем возникла скрытая ненависть людей друг к другу: появились ссоры, вражда, тяжбы, воровство скота и напоследок уже не оставалось никаких средств к прекращению всего этого и к восстановлению прежнего хорошего дружного времени. Поэтому в целях судопроизводства возникающих дел тогдашние главы отоков — тайши, шуленги, зайсаны, начальники четырех полков с их сотниками, Бандида-хамбо и прочие должностные ламы, собравшись, с участием из народа почетных податных и казаков, составили, на основании инструкции, данной 15-го июня 1728 года, от Иллерийского графа, полномочного посла Саввы Рагузинского, так называемое степное уложение, состоящее из нескольких статей» [227, с. 51—52].

Указание на то, что степное уложение было составлено после создания четырех полков казачьего войска (в 1764—1765 гг.), убеждает в том, что это относится именно к судебным законам 1775 г., так как других уложений у селенгинцев, выработанных в это время, не известно [227, с. 9]. Но главное в данном отрывке то, что уложение было составлено не в результате предписания или запросов царской администрации, а как следствие внутренней потребности. Из вышеприведенного отрывка видно, что обстоятельства, заставившие бурятских нойонов взяться за составление степных законов, очень красноречивы. Иными словами, происходило обострение социальных противоречий в бурятском улусе, в результате чего «не оставалось никаких средств к прекращению всего этого» как только взяться за составление степных законов «в целях судопроизводства возникающих дел». Правда, здесь указывается, что эти законы были составлены на основании инструкции С. В. Рагузинского [227, с. 10]. Как известно, в инструкции Рагузинского указано, что «малые дела якобы: в калыму малые ссоры, в воровстве скота, побоях и все протчее, кроме криминальных дел и смертного убийства, могут они, верноподданные, судить своими начальниками и разводить такие ссоры посредственно, дабы к тяжбе и волоките не допускать, и когда дело малое, судить бы каждому роду своему начальнику, а когда побольше, выбирать из трех родов по два начальника, всего шесть человек, и чем оные осудят, на том и стоять у иска за причину, дабы земские комиссары по уездам и острогам за малые причины не грабили и не разоряли, а которые дела суть важные криминальные и касаются до первого, второго и третьего пунктов, то передаются суду земским комиссарам» [18, вып. 5, с. 130].

Таким образом, инструкция ограничивала круг дел, рассматриваемых местным судопроизводством. Однако это ограничение относилось только к тяжким преступлениям, все остальное находилось под юрисдикцией бурятских нойонов.

Одной из причин того, что маловажные бурятские споры не разбирались русской администрацией, было стремление оградить новых подданных от грабежей и разорений земских комиссаров [219, с. 49]. Как известно, ссоры и тяжбы среди населения были доходной статьей для чиновничества тех времен, как в центре государства, так и на его окраинах. Чтобы не вызвать недовольства новых подданных чрезмерными поборами и взятками и тем самым предостеречь возможные возмущения и побеги, царские уполномоченные вынуждены были предоставлять известные права бурятским нойонам по разбору внутри улусных дел. Это ограничивало возможности земских комиссаров заниматься в бурятских улусах злоупотреблениями власти, разорять вконец плательщиков податей, что, разумеется, не было в интересах центральной власти.

Хотя инструкция С. В. Рагузинского ограничивала юрисдикцию местных органов власти, она не давала каких-либо установок, изменяющих существовавшие у бурят правовые понятия и судебную практику [196, с. 178]. Это обстоятельство очень важно, так как бурятские нойоны не были связаны в своей противоречивой деятельности, и им не нужно было приспосабливаться к чуждым законам. Они излагали все то, что необходимо было им самим.

Именно поэтому судебные законы 1775 г., о которых говорилось выше, по сравнению с последующими уложениями имели сравнительно небольшое влияние со стороны царской судебной практики.

Памятник 1775 г. состоит из 140 статей, изложенных без деления на главы, нумерация сплошная.. [Своды статей степных законов приводятся в приложениях. С. 111.].

Сам памятник представляет собой большой сборник юридических обычаев без заметной попытки к сведению его в одну систему, как это принято по правилам более развитого права. Примитивизм и противоречивость этого памятника показывает, что он мало подвергался влиянию более высокоразвитой государственности и соответствующей ей правовой системы. Это обстоятельство повышает его ценность, как источника, служащего для изучения судебных и правовых отношений у бурят, так как нормы обычного права, зафиксированные в этом списке, были составлены самими бурятами без постороннего вмешательства. Это важно подчеркнуть, поскольку многие последующие степные законы были составлены как ответ на запросы русской администрации.

Удовлетворяя запросы царизма, бурятские нойоны часто приспосабливали свои ответы к требованиям и потребностям русских властей, стремились давать такие ответы, которые удовлетворяли бы царских чиновников. В результате нормы обычного права бурят как бы подтягивались до уровня существующих правовых норм Российского государства [228, с. 4]. Естественно, что подобные памятники, подвергшиеся какому-либо влиянию, как источник для изучения общественных отношений у бурят имеют меньшую научную значимость. Однако и недооценивать их значение было бы неправильно, так как изменения в правовые нормы писаного права вводились не только как следствие непосредственного влияния более высокой правовой системы, но и как результат применений в социально- экономической, политической и культурной жизни народа, которые происходили тем интенсивнее, чем более тесными и многообразными становились русско-бурятские взаимоотношения [148, с. 38].

Вторым большим сборником степных законов бурят является «Положение 1808 года» хоринских одиннадцати родов. Сборник был составлен на собрании хоринских нойонов и сайтов во главе с главным тайшей одиннадцати хоринских родов надворным советником Галсаном Мардаиным и вторым тайшей коллежским ассесором Павлом Доржижабуном. На собрании, происходившем при Онинской конторе, присутствовали от «каждых отоков титулярные советники, зайсаны, шуленги, засулы, доверенные тушемелы» [33, 37].

Приговор 1808 г. мая месяца составлен в конторе хоринских одиннадцати родов на собрании тайш, глав отоков, сайтов и лучших податных людей в ответ на запросы Удинского земского суда от 11 и 30 марта. Он содержит шесть статей [35, 51].

Запросы земского суда выяснили:

1) характер внутреннего управления среди хоринских бурят с «давних времен»;

степень изменения условий жизни и обычаев и в соответствии с этим изменения в решениях дел;

каким образом осуществлялись сборы податей для внутренних нужд;

пределы власти тайшей;

количество чиновних лиц среди хоринцев;

историю административных институтов хоринцев. [51]

Ответы на эти запросы дают конкретные материалы по

вопросам административного строя и истории тайшинских фамилий у хоринских бурят [227, с. 9].

Положение 1808 г. является обновленным и исправленным вариантом «Устава-уложения», выработанного по указу Удинской провинциальной канцелярии от 20 мая 1780 г.. Об этом упоминается также в приговоре хоринских бурят от мая 1818 года и в «Положении 1823 года» одиннадцати хоринских родов.

Анализ и сличение содержания «Положения 1808 года» с другими сборниками степных законов бурят показывают, что этот памятник близок к Селенгинскому сборнику 1775 г. Это, видимо, объясняется тем, что оба памятника близки по времени их составления, что, разумеется, играет решающую роль в условиях более или менее однородной социально-экономической обстановки Забайкалья.

«Положение 1808 года» состоит из 132 статей. Нет деления на главы. Нумерация сплошная, как и в сборнике 1775 г. (прил. 2).

Сборник был опубликован в переводе Ц. Жамцарано В. А. Рязановским в книге «Монгольское право». Однако перевод сборника не совсем удачен ввиду неправильной интерпретации некоторых бурятских юридических терминов [227, с. 10].

Приговор Балаганского бурятского общества семнадцати родов, составленный 1 апреля 1818 г., является ответом на запрос Иркутского земского суда об управлении и судопроизводстве среди бурят в прошлом и настоящем и о намерениях на будущее.

В «мирском приговоре», прежде всего, было выражено мнение, что «по вере нашей ни в каких случаях и никогда от древних наших обычаев и преданий, предками нам оставленных, и законов, нами хранимых, отступать мы не должны (и не можем)» [31]. Это мнение мотивировалось тем, что какие-либо нововведения в делах внутреннего управления и суда «по простоте нравов и непросвещенностью» могли подвергнуть в «сущее смятение и бедствие». Поэтому высказывалось желание остаться на прежних правах без всяких перемен, как легком и удачном способе «гражданского судопроизводства». Боязнь административного произвола и судебной волокиты, связанных со взятками и вымогательством со стороны царского чиновничества, была, несомненно, главной причиной стремления оставить все по- прежнему.

К приговору приложены сведения, составленные собранием всех 17 родов Балаганского ведомства под ведением главного тайши 12-го класса Андрея Назарова [31].

Сведения состоят из шести вопросов, заданных губернскими властями и соответствующих ответов на них. В ответе на первый вопрос, связанный с представленными полномочиями самим бурятам, перечислялись те предписания царского правительства и его уполномоченных, которые определяли компетенцию местных судов. В примечании указывалось, что дела уголовные и криминальные решались русскими властями.

К руководящим документам, разрешающим бурятам разбираться самим, относились Инструкция Саввы Рагузинского от 30 июня 1728 г., Указ от 8 ноября 1729 г., Инструкция Сената секунд-майору Щербачеву от 4 июня 1763 г., Указ от 6 марта 1783 г., пункт 4, и Инструкция, данная Сибирскому генерал-губернатору от 23 мая 1808 г., пункт 9. [12; 13; с. 24].

Второй и третий вопросы выясняли характер судопроизводства и ведения следствия. В ответ на них указывалось, что иноверческие начальники «при суждении и разбирательстве своих подчиненных руководствуются перечисленными в ответе на первый вопрос законами, а также постановлениями, опубликованными в указах Иркутского губернского правительства от 3 августа 1800 г., 9 июля 1806 г. и 22 апреля 1809 г.

Таким образом, к моменту составления балаганскими бурятами сведений было уже издано много законов и положений, которые оказывали влияние на правовые нормы бурят и на их судебную практику. При этом, если для более ранних законодательных актов царского правительства было характерно стремление дать больше простора правотворческой инициативы, то в более поздних указах и положениях все более урезывались эти права и более тщательно регламентировалась улусная жизнь, согласно правовым понятиям российской государственности.

Четвертый вопрос выяснял меры наказания, налагаемые за каждое преступление. Ответ, состоявший из 15 пунктов, содержал нормы имущественного уголовного права и лишь в одном пункте [24] говорилось о нормах частного права — об уплате долгов. За остальные преступления «наказания решаются применяясь к общим узаконениям по древнему бурятскому извычаю». В ответе опять же подчеркивается, что доминирующую роль в судебной практике балаганских бурят играли «общие узаконения» [24].

На пятый вопрос — о браках и калыме — ответ дан краткий, состоящий из трех пунктов. Последний вопрос выяснял власть «иноверческих начальников». Ответ содержит изложение обязанностей главного тайши. Одной из них является исполнение законов и предписаний высшего начальства [31, 32, 41].

Генерал-губернатор Сибири М. М. Сперанский пытался кодифицировать право сибирских народностей. По его предписанию, в 1818-1823 гг. у сибирских народностей, в том числе и у бурят, были собраны значительные материалы по обычному праву бурят.

Материалы представляют собой небольшую по размеру выписку, которая содержит сведения о судопроизводстве: о краже скота, о калыме, о присвоении чужого имущества, о наследстве, о «маловажных ссорах и драках», о неуплате долгов, о взыскании за леность, пьянство, ослушничество и грубость, о присяге. Также эти материалы содержат данные о древних обычаях бурят Идинского, Тункинского, Балаганского иКудинского ведомств [227, с. 12].

Из материалов, собранных комиссией М. М. Сперанского, большую ценность представляет положение «Обычаи братских Хоринского ведомства» или положение, принятое 30 марта 1823 г. съездом тайшей, старшин отоков, зайсанов, шуленг, засулов, почетных податных людей при Анинской конторе одиннадцати родов бурят хоринцев Верхнеудинского округа. Обиходное его название — «Хоринское уложение 1823 года». Это уложение представляет собой интерес как один из главных источников «Свода степных законов кочевых инородцев Восточной Сибири» 1814 г. Оно было составлено по распоряжению иркутского гражданского губернатора И. Б. Цейдлера, требовавшего дать сведения «о различных доходах, образе жизни и обычаях жителей улусов».

Уложение делится на 12 глав, содержащих 144 статьи, (прил.

Также по запросу иркутского губернатора И. Б. Цейдлера был выработан и «Селенгинский сборник 1823 года». Памятник состоит из подробного введения и 9 глав, содержащих 180 статей, (прил. 4).

Общей особенностью сборников законов 1823 года как для хоринских и селенгинских бурят, так и для ведомств добайкальских бурят является то, что они являются ответом на запрос русских властей. В этих уложениях уже чувствуется значительное влияние на них полуторавековой совместной жизни бурят с русскими и норм права Российской государственности. Большие изменения, произошедшие в нормах права бурят, следует объяснять не только влиянием более высокой правовой системы, но и изменениями, произошедшими в социально-экономической жизни бурят. Следует подчеркнуть, что, прослеживая эволюцию в правовых нормах бурят за этот период, можно рельефно отобразить и проследить изменения в общественной и хозяйственной жизни бурятского общества.

В этом отношении любопытно замечание, имеющееся в «Селенгинском сборнике 1823 года». Во введении к сборнику, касаясь обстоятельств составления данного документа, сказано: «Нынче же мы составили (уложение), сообразуясь с упомянутыми известными постановлениями о степных обычаях и законах, установившихся с древнейших времен и согласных с бурятской религией, а также с известными нам устными преданиями, и приспособив их к современной хозяйственно-бытовой жизни».

Следовательно, бурятское нойонство, составляя свои степные уложения, приспосабливало их к тем хозяйственно-бытовым условиям, какие складывались в улусах к моменту их составления. Нойоны были не только большими приверженцами старинных обычаев и традиций, но и реальными политиками, чутко прислушивавшимися к изменениям в общественной жизни улуса. Поэтому, естественно, эволюция в хозяйстве и социальной структуре общества находила свое отражение в правовых нормах.

Кроме уже выше приведенных и частично рассмотренных памятников писаного права, известен еще целый ряд источников степных узаконений, включая и один из последних — «Положение о степных законах и обычаях между инородцами Забайкальской области Кударинского племени существующих» 1860 г. Конечно, все эти узаконения невозможно рассмотреть в рамках данного исследования. Можно только оговориться, что они составлялись исключительно нойонами и ламами при полном и частичном попустительстве царской администрации. И, естественно, господствующий класс стремился зафиксировать те нормы права, которые защищали их интересы. В каждом из сборников, характеризующих памятник писаного права бурят, существует, прежде всего, вопрос о классовой его сущности.

Материалы о писаном праве бурят достаточно ясно показывают классовую дифференциацию бурятского общества. В степных законах делается строгое разграничение между простолюдинами и нойонами, или простыми родовичами и родоначальниками.

В «Хоринском сборнике 1808 года» очень подробно устанавливаются нормы наказания за оскорбление словами или действиями нойонов простыми аратами. Например: «Оскорбление главного тайши в чине надворного советника влекло, если виновными будут податные хувараки или чернь (хара улус), то они должны уплатить нойону 21 рубль 25 копеек. Предписывается наказать его дважды жестоко, побив его плетьми по спине. Кроме того он должен был возместить расходы». Напротив: «Если податных хувараков и чернь (хара улус) незаконно изобьют или будут притеснять и поносить титулярные советники, цорджи, шанзаба, джасак, нансо, джибда, гурумба и подобного ранга нойоны, то они должны уплатить потерпевшему 5 рублей и штраф в пользу народа 20 рублей» [228, с. 3]. Случаи оскорбления словами или действиями между аратами в данном сборнике вовсе не рассматриваются. Это по-видимому, объясняется тем, что внимание нойонов при составлении закона было направлено, главным образом, на регулирование отношений между ними и аратами, т. е. между двумя классами феодального общества.

Классовая дифференциация, привилегированное положение нойонов и сайтов подчеркиваются и системой наказания: за оскорбление их — крупными взысканиями в виде штрафов и телесным наказанием по отношению к социальным низам, за оскорбление же податных — нойонами взыскивается относительно незначительная сумма. Шкала взысканий устанавливает разницу не только для лиц обиженных, но и по отношению к обидчикам. В «Хоринском сборнике 1808 года» в статье, предусматривающей оскорбление простых податных словами или действиями, вовсе не упоминаются высшие духовные и светские лица - тайши, ширетуи- ламы. Надо предполагать, что они пользовались известными правами иммунитета: не подвергаться наказаниям при оскорблении и нанесении побоев простым податным. Сайт или лама последующих рангов подвергается взысканиям, если только незаконно побьет или словесно будет «оскорблять и порочить» (ст. 7).

В «Хоринском сборнике 1823 года» тайши и другие светские духовные сайты данного ранга за побои и оскорбления простых податных подвергаются штрафу в пользу кумирни на 5 рублей. Если же оскорбит арат, он подвергается жестокому телесному наказанию, «варит чай в дацане на 50 копеек» и, кроме того, возмещает убытки. В сборнике законов 1808 года, кроме этих видов взысканий, наказуемый обязан выплатить штраф обиженному нойону в сумме 21 рубль 25 копеек, что составляло по тому времени очень большую сумму. Следовательно, тайша подвергался незначительному взысканию, а простой податный — очень большому, что доказывает классовый подход к составлению степных узаконений у бурят.

Степные законы бурят составлялись на собраниях, где основными участниками были нойоны и ламы. Почти для каждого документа характерно вступление: «нижеподписавшиеся главный лама Бандида-хамбо, настоятели дацанов, высокочтимые ламы всех дацанов, тайши, совместно с почетными людьми». В некоторых уставах, уложениях или положениях составителями являются те же нойоны и сайты, но в несколько других комбинациях. Характерно также и то, что участниками этих общественных приговоров являлись и лучшие, уважаемые, почетные люди или родовичи, состоявшие из числа зажиточных крестьян или лиц не богатых, но получивших образование, т. е. более или менее грамотных. Эти люди не играли и не могли играть сколько-нибудь существенной роли в составлении степных законов. Однако присутствие их на собраниях, а также наказание нойонов и сайтов за оскорбления податных, предусмотренные в степных законах, свидетельствуют о все-таки сравнительно невысокой степени дифференциации бурятского общества. Тем не менее, монополия законодательства принадлежала нойонам и сайтам, т. е. лицам, принадлежавшим к той же привилегированной группе нойонов, но не занимавших какой- либо административной должности. В восточной части Бурятии активную роль при составлении степных законов-уложений играли ламы.

При проведении колониальной политики в Бурятии царизм поддерживал в интересах феодально-патриархальной верхушки архаические нормы степных законов. Но социально-экономическое развитие бурятского общества и обусловленные им политические и культурные изменения все резче приводили к несоответствию этих норм к новым условиям жизни. Лишь Октябрьская революция 1917 г. и последующие преобразования окончательно ликвидировали социальные корни степных законов, связанных с патриархально-феодальными отношениями, с былой экономической, политической и культурной отсталостью, а может быть, с самобытностью бурятского народа.

Писаное право бурят, на основе которых сделана попытка рассмотреть вопрос о сохранении и эволюции традиционных норм самоуправления народа, является одним из основных источников по истории общественных отношений и права у бурят вплоть до конца XIX в. Свое значение степные законы как действующие правовые нормы стали резко терять со времени введения волостных реформ, хотя в юридической практике бурят часто встречаются ссылки на статьи сборников степных законов вплоть до образования Бурят- Монгольской АССР.