<<
>>

ГЛАВА 2 ЗАПРОС ЭЛИТ НА ВЕРХОВЕНСТВО ПРАВА[25]

Л.М. Григорьев, заведующий кафедрой мировой экономики факультета мировой экономики и мировой политики НИУ ВШЭ, кандидат эконо­мических наук

В широком смысле «спрос на право» формируется в практической деятельности человечества веками.

Мы не будем возвращаться в этой работе к тому, как формируются отношения и как «обще­ственный договор» реализуется через сложную эволюцию законов, неформальных отношений, нарушений и реорганизаций. Нам до­статочно констатировать, что для развитого демократического об­щества господство закона естественно и навязывается всей систе­мой принуждения. Изменение закона в этих условиях проходит через процесс политической конкуренции, и выигрывает тот, кто в состоянии победить на выборах или в судах. Нарушитель зако­нов, особенно базисных, карается достаточно эффективно по ме­ре выявления и поимки.

При обсуждении законодательства в демократическом процес­се обычно идет борьба за изменения закона, выгодные тем или иным группам интересов. Победители решают свои проблемы, создавая правила для всех, включая себя. Это может происходить только в том понимании, что их выигрыш в данной конкурентной ситуации приемлем для остальных как общее правило. В мусуль­манских обществах, например, нарушение действия обычных де­мократических конституций и коррупция приводят к спросу на шариатское право со стороны широких масс бедноты как к на­дежде на справедливость.

Это подчеркивает важность постановки вопроса — «чей спрос на право», какого социального слоя? Вряд ли есть сомнения во всеобщем спросе на надежность криминального законодательства, но даже трактовки подходов к праву бюрократии и бизнеса в Рос­сии остаются весьма различными[26]. В традиционных дискуссиях по данному вопросу обычно субъект запроса остается в тени — чаще даже «маскируется» под спрос со стороны общества, гражданского общества и т.п. С нашей точки зрения, спрос на право имеет кри­тический момент — спрос правящей элиты на право.

Без участия реально правящей элиты борьба за право идет мучительно и часто описывается в терминах конфликтов, насилия (со стороны элиты, в том числе) и революций. Иными словами, правящая элита, вво­дящая сознательно более жесткие правовые требования под воз­действием запроса со стороны «общества» (бизнеса, гражданского общества, воздействия внешней критики), может радикально по­менять ситуацию. В какой-то степени правящая элита может сдер­живать реализацию верховенства права, преследуя свои интересы на определенном этапе, но рано или поздно она должна быть за­интересована в установлении адекватного правового порядка и его обеспечении с целью как общественного блага в широком смысле слова, так и исходя из собственных интересов.

Различие интересов определяет спрос на специфические по­ложения права. Даже при устоявшейся системе институтов права (формальных и неформальных) мы имеем дело не со спросом во­обще и не на право вообще, а спросом групп интересов на специ­фические положения права. Эти общие положения являются ис­ходным пунктом любого анализа права, в том числе с точки зре­ния его соответствия общественным интересам, то есть с учетом взвешивания по фактической переговорной силе групп.

Наша задача намного сложнее, поскольку представляет собой пересечение двух проблем, каждая из которых сложна сама по се­бе. Первая из них — это роль элит в спросе на право, а вторая — это формирование спроса на право в периоды глубоких общест­венных трансформаций.

При рассмотрении первой части проблемы — проблемы элит — мы полагаем важным, что речь идет не о политологии, а о фундаментальной проблеме политэкономии. Сужение объек­та исследования — субъекта спроса на право — до элиты не дела­ет нашу задачу легче по нескольким причинам. Во-первых, ком­позиция элиты не всегда ясна, и вопрос консенсуса элит стоит очень остро. Во-вторых, интересы элиты не обязательно устой­чивы и могут (как и у других групп и слоев) эволюционировать. Наконец, часто не ясны способ и процесс воспроизводства эли­ты при различных условиях.

Для целей данной работы можно принять определенные упрощения. Мы сузим задачу до пробле­мы собственности и спроса на устойчивое право в этой сфере у властвующей (правящей) элиты[27]. Последнюю мы понимаем по Р. Милсу как объединение элиты политической и финансо­вой. Под финансовой элитой мы понимаем тот самый верхний слой высшего класса, где принимаются основные экономиче­ские решения и сохраняется прямой или косвенный контроль над основными активами (с учетом коллективных форм владе­ния и дисперсии собственности, конечно).

При таких упрощениях мы полагаем, что главный вопрос — единство элиты в своей постановке проблемы права, его устой­чивости, качества и верховенства права. Расколотая элита не мо­жет эффективно реализовывать позитивные программы, посколь­ку находится (в виде отдельных групп) в борьбе за существование. Здесь мы сошлемся на ту простую идею, что элита, в отличие от всех (или большинства) других групп, имеет не только некую по­зитивную программу, но и одновременно следит за сохранением своего положения, анализирует последствия тех или иных изме­нений в институтах или политике на свое доминирующее поло­жение и соотношение позиций элитных групп. Важнейший при­кладной вывод из этой двойственности состоит в том, что элиты в принципе не функционируют на базе чистой рациональности. Они вынуждены (заинтересованы) постоянно контролировать воздействие происходящих событий и предлагаемых законов на свое положение. Изменение положения других слоев при пере­менах в правовой среде носит обезличенный характер, часто не вполне очевидный для объектов воздействия закона. Многие об­щественные слои лишены возможности адекватно анализировать динамику ситуации, предвидеть события и последствия. Элиты — напротив — отлично понимают ситуацию (отлично не в смысле точности оценок, а в смысле внимания и улавливания контек­ста), располагают средствами мониторинга, анализа, воздейст­вия и предотвращения нежелательных последствий.

Для наших целей отметим важный аспект эволюции интересов в закреплении контроля, предотвращении конфликтов по корен­ным вопросам прав собственности.

Одно дело — борьба за соб­ственность, иное дело — закрепление ее. И, наконец, как во вся­ком сообществе, ключевой вопрос — это правила воспроизвод­ства элиты. В устоявшихся демократиях не всегда решение этой проблемы было таким простым, как в последние десятилетия.

Рузвельтовские изменения законов о наследовании привели к огромным изменениям в характере воспроизводства финансо­вой элиты. В последнюю декаду в развитых рыночных экономи­ках критика корпоративного менеджмента, чрезмерных бонусов, недостаточной ответственности собственников и менеджмента компаний привела как к судебным процессам, так и к резкому ужесточению регулирования и надзора. Идет заметное (хотя не коренное) изменение положение финансовой элиты под давле­нием элементов политической элиты и гражданского общества. Но правила наследования, банкротства, слияний и поглощений, контроля и смены контроля не претерпевают системных измене­ний, во всяком случае, пока.

Обращаясь к истории, столь популярной в последнее время у экономистов, можно сказать, что всякие ситуации потери пра­вящей элитой контроля над обществом и собственностью (проиг­ранные войны, революции) ставят вопрос о правилах перераспре­деления (захвата) собственности, правилах признания контроля и права распоряжения, открывающих путь к пользованию и вла­дению. Исторические примеры и подход Манкура Олсона указы­вают на проблему перехода от исходного хаоса отношений соб­ственности и неустойчивости форм, масштабов и норм изъятия текущего дохода производителей к стационарной эксплуатации ресурсов[28]. Видимо, можно выделить повторяемость (при гигант­ском фактическом разнообразии) нескольких взаимосвязанных шагов: захват права собственности на ресурс (в случае «блужда­ющего бандита» захват сам по себе является единственным и до­статочным условием для использования ресурса); закрепление контроля над собственностью на ресурс; легитимизация контроля (владения); переход к стационарному контролю и распоряжению на базе легитимного владения ресурсом.

Принятие элитой трансформирующегося общества тех или иных положений — процесс сложный. Забегая вперед, напом­ним, что всякая элита сама состоит из кланов и групп. Отноше­ния между политической и финансовой (собственники) элитой редко бывают простыми, за исключением их совпадения (вро­де «Мистера Дарси» у Джейн Остин). Конфликты между элитами вызывают огромные продолжающиеся сложности с формулиро­ванием целей реформ, методов, политических сдержек и проти­вовесов, учета интересов собственников в долгосрочном горизон­те и т.д.[29] Эта проблема сравнительно недавно (в 1980-е годы) на­шла свое отражение в научной литературе как «договоренности (settlements) элит»[30].

Легитимность собственности дает основания для инвестирова­ния и устойчивого развития экономики. Вопрос легитимизации контроля и собственности — ключевой вопрос завершения лю­бого масштабного трансформационного процесса, включающе­го в себя изменение всей системы собственности или системной смены собственности. Задача трансформации состоит в том, чтобы создать политические и экономические институты, обеспечиваю­щие не просто некий экономический рост, а динамичное развитие, обеспечивающие конкурентоспособность институтов в современ­ном конкурентном мире. Естественно, элита может стремиться в общем случае легитимизировать, закрепить в практике и в зако­не такую систему институтов, которая ее устраивает на тот момент, но которая в состоянии как стимулировать, так и тормозить раз­витие. Причем это может быть сделано из «оппортунистического поведения» элит (или кланов властвующей элиты), защищающих свое положение. Направленность двух векторов интересов элит — позитивные программы и сохранение своего доминирующего по­ложения — могут оказываться если не в прямом конфликте, то под угрозой такого конфликта в будущем при том или ином сце­нарии развития событий. Это может вести к затяжкам с реформа­ми в связи с попытками кланов просчитать или откорректировать обсуждаемые меры или законы с тем, чтобы минимизировать или снять эти угрозы в будущем.

Затяжка решений в сфере реформы институтов может создавать дополнительные проблемы для ин­ституциональной системы и снижать потенциал развития страны.

Вторая сложная проблема, которая делает устойчивость прав и поддержку правового государства со стороны элит столь затруднительной, — это масштабный пересмотр отношений соб­ственности при революциях и трансформациях. Колоссальные выгоды захвата собственности перевешивают как мораль, так и интересы развития. Совпадение интересов элит и экономиче­ского развития на ранних стадиях трансформации надо доказы­вать отдельно, причем на каждой стадии заново. Дело в том, что это не длительный исторический процесс формирования отно­шений собственности и распределения — теперь агенты хорошо информированы, понимают свои цели, а главное — ограничен­ность периода «открытых активов», то есть широких возможно­стей для захвата.

Дж. Бьюкенен обратился исходной проблеме формирования собственности: «Все это можно назвать действительной базой для возникновения прав собственности. Обе стороны принима­ют соглашение о распределении прав, которое в себе несет допол­нительное соглашение о том, что индивиды будут действовать не нарушая условий. Таким образом, обе стороны могут уменьшить свои личные усилия по захвату и защите; в конце концов полная стоимость блага X может быть получена без затрат. Соглашение по правам двух сторон представляет собой договорную интерна­лизацию внешних эффектов, существовавших в додоговорном со­стоянии. ...Особое распределение прав, которое появляется при первом «прыжке» из анархии, прямо связано с относительной возможностью распоряжаться благами и относительной свобо­дой поведения отдельных людей в существовавшем прежде есте­ственном состоянии»[31]. Картина трансформации института соб­ственности и самой собственности одновременно, конечно, вы­глядит совершенно иначе. Более того, в общем трудно провести границу между теми общественными элементами, которые созда­вали правила и использовали правила при приватизации[32].

Д. Бромли ввел понятия товарной и институциональной трансакции — вторая подразумевает действия, направленные на изменение «правил игры», а не на обмен товарами в рамках существующих правил[33]. Нам кажется продуктивным исследовать (в будущем) процесс формирования институтов рынка и частной собственности с этой стороны. Новые отношения собственности и распределение собственности в наше время не могут возникнуть из простых отношений, проб и ошибок, легитимизации скачка из хаоса. Здесь речь идет о Реформаторе, выражающем интересы того Принципала, который мог санкционировать создание пра­вил передачи и пользования собственностью. Могут быть приня­ты допущения, что ни тот, ни другой не сознавали последствий введения тех или иных правил на сколько-то протяженном вре­менном горизонте. Но не может быть сомнений в двух аспектах этой проблемы. В России Принципал (тот, кто диктовал направ­ления реформ при переходе власти) вполне понимал свою стар­товую цель — формирование элиты собственников — и санкци­онировал создание правил именно с учетом приоритета данной цели (в других странах принимались иные цели)[34]. И второе: как реформатор, так и Принципал имели все необходимые ресурсы, чтобы на каждом этапе осознавать последствия своей деятельно­сти и вносить коррективы при желании и необходимости. Спрос на право вызвал большой интерес и интересную литературу, от­метим работу К. Пистор[35] и К. Хендли[36].

Самый интересный случай для современников, разумеется, это постсоциалистическая трансформация собственности (и ры­ночной экономики, и общества в целом). Проблеме формирова­ния институтов было посвящено несколько работ, которые сле­дует упомянуть. Светозар Пейович в своей статье 1994 года адре­суется инновациям в институциональных изменениях в процессе трансформации на языке конкуренции различных правил[37]. Из добровольных попыток и договоренностей возникают приме­ры «успехов» и «провалов», которые ведут к тому, что «первые» (успешные) копируются другими индивидами и институциона­лизируются в конечном итоге. Эта довольно ясная позиция ха­рактерна, видимо, для оптимистического периода трансфор­мации. Мы бы были более осторожны в нескольких вопросах. Во-первых, при естественном процессе селекции нужно уточ­нить способность рынка институтов отличать (особенно быстро различать) успешные договоренности от провальных; во-вторых, строго говоря, нет априорной уверенности, что процесс селекции выберет правильные институты с точки зрения целей развития экономики в долгосрочном плане.

При «естественном» отборе институтов должны присутст­вовать субъекты, которые введут инновации в контрактах и до­говоренностях, потом они же и им подобные копируют те или иные договоренности, наконец, они сами закрепляют предпоч­тительные типы или взаимодействуют только в рамках таких ти­пов, что и фиксирует те или иные договоренности. Процесс се­лекции неизбежно вовлекает два дополнительных аспекта: инте­ресы активно действующих индивидуумов как в инновациях, так и в копировании и закреплении; критерий (и горизонт) оцен­ки успеха или провала и связь с интересами. Но и это не конец усложнениям — нужно учесть еще два важных обстоятельства: фактор эволюции интересов групп и индивидов на разных ста­диях процесса и постепенное выделение «влиятельных» инди­видуумов или групп — видимо, победителей первого этапа тран­сформации. Так мы оказываемся перед цепочкой взаимосвязан­ных событий, в которых «победитель» этапа пытается, вероятно, закрепить те правила, которые позволили ему выиграть и про­должать выигрывать. Но вполне вероятно, что при достаточно большом выигрыше (который, возможно, трудно удержать) «по­бедитель» может проявить оппортунистическое поведение и по­пытаться изменить правила игры для того, чтобы закрепить вы­игрыш и предотвратить угрозы потерь, конкуренции, утраты по­зиций. Отбор институциональных договоренностей может идти в соответствии с общим правилом успеха, но это не обязатель­но наилучший институт с точки зрения демократии или эффек­тивного рынка. Так что естественная селекция договоренно­стей не гарантирует успеха для общества, эффективной рыноч­ной системы.

Вмешательство «реформатора» меняет ситуацию существен­но, но и оно требует прояснения. Прежде всего реформатор дол­жен действовать в общих долгосрочных интересах, что не всегда соответствует действительности. Во-вторых, он должен быть не­обычно знающим и прозорливым, включая прогноз на формиро­вание институтов и их взаимодействие (что непросто). Скорее мы предположим, что «реформатор» либо переносит институт извне, либо пытается его отыскать в добровольных хаотических попыт­ках и сделках, либо имеет свою явную или скрытую повестку дня. В последнем случае селекция институтов может оказаться арте­фактом. К «реформатору» также относится вопрос о времени дей­ствия: до, одновременно или после начала массовых трансакций и контрактов в обновленной институциональной среде. И к не­му также относится проблема интересов, материальных или пре­стижных (власть и слава), толкающих его на оппортунизм. Сле­дующее усложнение ситуации — это классификация индивидов, проводящих сделки и договоренности по фактору «продолжения» действия или же стартующих заново. И, наконец, при трансфор­мации возникает вопрос о социальных интересах, расслоении ре­форматоров, изменении интересов на каждом шагу.

В своей статье «Income and Democracy» Д. Асемоглу и соавторы пришли к выводу, что экономический кризис (значительное па­дение ВВП за пять лет) ведет скорее к подрыву диктаторских ре­жимов, чем демократий[38]. Разумеется, этот результат получен на послевоенном периоде и отражает реалии Латинской Америки и распад социалистической системы более всего. Защита прав соб­ственности при этом, естественно, должна обеспечивать возмож­ность устойчивого во времени инвестирования. При слабой защи­те прав собственности возникают прежде всего огромные издер­жки по «текущей защите» собственности и возникает естественная реакция на угрозы — вывод капитала.

Одной из проблемных сфер защиты прав собственности в Рос­сии остается активное применение уголовного законодательства за экономические правонарушения, использование этого средст­ва, в частности, для незаконного преследования бизнеса и переде­ла прав собственности. Во всяком случае, в обществе такое пред­ставление распространено достаточно широко. Согласно опросу Левада-центра от 17—21 сентября 2010 года, на вопрос: «Насколь­ко распространены в России сейчас схемы отъема бизнеса с ис­пользованием «силовых структур»?» — 45 процентов респонден­тов ответили, что «такие случаи довольно распространены», еще

--------- преступления в сфере экономики

— самоубийства

--------- убийства

Источник: ФСГС РФ.

Рис. 1. Сравнительная динамика количества выявленных экономических преступлений, самоубийств и убийств, 1998—2010 гг.

18 процентов указали, что «это обычная практика деятельности «силовых структур»[39].

Результаты социологического опроса, безусловно, не могут служить релевантной основой для выводов о сложившейся ситуа­ции, но и объективные данные свидетельствуют об активном при­менении мер уголовного преследования в отношении экономиче­ских правонарушений. Рисунок 1 иллюстрирует сокращение числа убийств и самоубийств, вполне объяснимое для периода экономи­ческого подъема 2000-х годов после трансформационного спада 1990-х годов. В то же время количество зарегистрированных пре­ступлений, совершенных в сфере экономики во второй половине 2000-х годов, напротив, существенно превышало уровень конца 1990-х годов. Резкий спад экономической преступности (пример­но в 1,5 раза) был зафиксирован в 2010 году. Этот год не был оз­наменован экономическими потрясениями, но на него пришлось несколько изменений в сфере уголовного преследования, смяг­чивших уголовное преследование, включая отмену ареста как ме­ры пресечения для предпринимателей.

^^Ш — выявлено

^^H — предварительно расследовано і і — направлено в суд

--------- привлечено лиц к уголовной ответственности (правая ось)

Источник: МВД РФ, оценка автора.

Рис. 2. Преступления экономической направленности: статистика МВД,

2003—2011 гг.

При большом количестве зарегистрированных преступлений значительная часть из них не доводится до суда (рис. 2). В отдель­ные годы их количество приближалось к 200 тысячам дел. В по­следнее время, по нашим оценкам, количество таких дел в аб­солютном выражении сократилось, но оно все равно составляет около 100 тысяч в год. Между тем возбужденное против предпри­нимателя или одного из руководителей предприятия уголовное де­ло чревато серьезными издержками прежде всего для предприя­тия в целом. Издержки также несут и правоохранительные органы. Отсутствие результата в виде приговора суда, обвинительного или оправдательного, свидетельствует о том, что затраченные вследст­вие инициирования уголовного преследования ресурсы были ис­пользованы неэффективно.

Необходимость и важность использования инструментов уго­ловного преследования в отношении серьезных правонаруше­ний в сфере экономики сомнению не подвергается. Как указыва­ет Р. Познер, существует целый ряд причин, по которым в рамках преследования преступности целесообразно применять санкции не только в виде компенсационных выплат, а в виде штрафов

в пользу государства или неденежных, более серьезных наказа­ний, использующихся только в рамках уголовного преследования. Это и сложность взыскания компенсаций достаточно большой ве­личины с правонарушителей, и необходимость государственного принуждения для предотвращения преступлений[40].

Вместе с тем уголовное преследование предпринимателей по­рождает целый ряд издержек, как прямых, так и косвенных, ко­торые необходимо учитывать при формировании государственной политики в отношении уголовного преследования экономиче­ской преступности. С экономической точки зрения эти издержки должны быть исследованы для выработки наиболее общественно эффективных механизмов сдерживания преступности и наказа­ния преступников.

Наряду с прямыми издержками — расходами на расследова­ние дела, на действия судебной системы, системы исполнения на­казаний, расходами предпринимателя в связи с возможной при­остановкой бизнеса или собственной защитой — не менее зна­чительными представляются также косвенные потери общества, связанные с избыточно широкими масштабами уголовного пре­следования бизнеса.

Прежде всего действующие предприниматели, как недобро­совестные, так и добросовестные, которые осознают высокие ри­ски применения серьезных уголовных санкций, имеют стимулы к априорному изменению стратегий поведения, а именно к раз­работке и избранию «стратегий выхода». В числе таких стратегий: переезд и вывод активов за границу, перевод бизнеса в «теневой сектор», отказ от высокорисковых инвестиций и снижение актив­ности, а также априорная уплата взяток за гарантированное пре­дотвращение преследования.

Рассмотрим вопрос выбора предпринимателя в условиях риска подвергнуться экспроприации, в частности за счет необоснован­ного уголовного преследования.

Мы исходим из рационального поведения капиталиста при сравнительно открытой экономике (ввоз — вывоз капитала). При колебаниях инвестиционного климата он пытается поддержать (максимизировать) доход при ограничении рисков. Но риск за­хвата собственности государством или рейдером, внезапных из­менений правил игры (налоги), судебного преследования не вы­глядят как простая линейная функция. Мы исходим из того, что бизнесмен пытается одновременно максимизировать доход (в Рос­сии — дома) и сохранить капитал для семьи и ведения бизнеса за границей. То есть он создает двухсекторную (двухстрановую) фир­му. В ней часть активов оставлена в России для максимизации до­хода при высоких рисках, а часть выведена за рубеж как низко­рисковый капитал для «непотопляемости». Полагаем, что такая модель поведения достаточно широко распространена в России, включая заграничные счета индивидов, покупку низкодоходной недвижимости в Испании, Болгарии и т.д. Раз вступив на путь ди­версификации рисков, бизнесмен автоматически понижает ин­вестиции дома, повышая стоимость кредитных ресурсов внутри страны и выводя сбережения за рубеж в форме долгосрочных, обы­чно прямых (частично ликвидных) вложений. Заметим, что такая форма оптимизации рисков и управления активами имеет боль­шое значение для любых макроэкономических моделей, посколь­ку фирмы и граждане самостоятельно осуществляют арбитраж и могут достаточно эффективно проводить решения, которые могут совпадать, а могут идти вразрез с намерениями денежных властей страны. Вопрос, разумеется, в масштабах проблемы, но все пока­затели вывоза капитала указывают на масштабность потока. Отме­тим, что в данном случае нужно учитывать именно валовой вывоз капитала в рамках модели на микроуровне. Ввоз капитала (даже если это те же агенты) осуществляется с целями извлечения высо­кой прибыли по совершенно другим (спекулятивным) правилам, хотя может быть частью той же стратегии агентов по сбалансиро­ванию своего риска и дохода. Для анализа бегства индивидуаль­ного капитала можно предложить следующую модель.

Бизнесмен располагает значительными активами, позволяю­щими маневрировать их аллокацией дома или за границей. Норма прибыли и риска «дома» намного выше. Вопрос заключается в том, как бизнесмен оценивает риски потери бизнеса дома на горизонте в Т лет: от давления государственного бизнеса, рейдерства или рез­кого ухудшения правил игры (налоги, доначисление «старых на­логов»). Эти вероятности он складывает в рисковую переменную для данного горизонта. Из прибылей дома (и в офшоре) он вычи­тает всю сумму платежей теневой экономике, скрытым соучаст­никам бизнеса, всю сумму платы за протекцию и при коррупции. Естественно, пока высокие домашние прибыли окупают все ри­ски и нелегитимные расходы, а перспективы выглядят сколько-то надежно, бизнесмен будет держать бизнес в России. Но его дей­ствия могут быть обращены на постепенное перебазирование все большей части активов в низкорисковые зоны ради сохранения своего здоровья, благополучия и устойчивости семьи. Сумма дис­контированных по риску прибылей постепенно может снижать­ся в домашней секции фирмы. Можно представить себе ситуацию скачка неопределенности для бизнеса, в которой норма дискон­тирования резко увеличивается и зарубежные прибыли (при низ­кой норме дохода) становятся достаточно ощутимыми или пере­вешивают домашние[41].

Описанную ситуацию можно формализовать следующим обра­зом. Зададим основное уравнение принятия решения предприни­мателем в двухсекторной фирме (внутри и вне страны).

Outcome IT). YPf W~Costdef h -j?fi (of)-Costdef (off),

i=1 (1 + R)' i=1 (1 + R)'

где:

Outcome (T ) — дисконтированный чистый доход предпринимате­ля за T лет;

P fi — ожидаемая прибыль каждой из секций фирмы от активов в периоде i; h — обозначение внутренней секции фирмы; off — обозначение зарубежной секции фирмы;

Т — горизонт оценки рисков в годах;

Costdefi — ожидаемые неформальные платежи, взятки, содержа­ние политических проектов — издержки защиты в периоде i;

R = R(risk) = R(reid, grad, taxes) — ставка дисконтирования, где risk — агрегированный показатель риска;

reid, grab, taxes — вероятности подвергнуться неблагоприятным об­стоятельствам: рейдерской атаке, мошенничествам (хищени­ям), вымогательству, налоговым искам соответственно — в от­дельном году (в долях единицы).

Итак, мы рассматриваем: прибыли от активов дома и за ру­бежом минус прямые издержки защиты, дисконтированные по рискам потери капитала, судебного иска или рейдерства в обо­зримом будущем Т. Мы вычитаем «внешние прибыли» только для удобства, можно просто сравнивать две части уравнения (де­лить одно на другое и проч.). Когда показатель Outcome становит­ся отрицательным, это означает, что зарубежные прибыли (обыч­но положительные) оказываются недостаточными для перекры­тия ожидаемых потерь дома. Это серьезный повод для смещения пропорций капитала внутри фирмы в пользу офшорных активов (снижение издержек дома) или просто прекращения рискованных домашних операций. Очевидно, что решение этого уравнения — точнее, даже решение бизнесмена о распределении активов меж­ду домашним и заграничным секторами или даже об эмиграции (вместе с капиталом) зависит от нескольких факторов. Во-первых, от издержек поддержания контроля и защиты бизнеса (Costdefi), а во-вторых, от оценки риска попасть под атаку рейдера, необо­снованное преследование или чрезмерное «доначисление» нало­гов и штрафов (risk — reid, grab, taxes). Мы здесь берем только эко­номические издержки и не учитываем риск пребывания в тюрьме, угрозы жизни и здоровью предпринимателя (и членам семьи) со стороны криминальных кругов[42].

Разумеется, мы сознаем, что для олигархов это все довольно за­труднительно, хотя бы из-за масштабов капитала. И многие в биз­несе решают эту проблему совершенно иначе. Альтернативное ре­шение приемлемо индивидуально на микроуровне, но совершенно не благоприятствует принятию риска, развитию инноваций, мо­дернизации страны. Речь идет о сращивании с властью (на местах или выше), извлечении окологосударственной ренты или полу­чении протекции в обмен на содержание скрытых (обычно) соу­частников и несение больших неделовых расходов (которые, кста­ти, могут потом оказаться предметом судебного иска). Кроме то­го, сращивание с властью — дело тонкое и селективное, большая часть бизнеса, как показывают все истории масштабных корруп­ций, несет на себе платежи за протекцию, которая ставит бизнес в положение нарушителя закона и не может поэтому гарантиро­вать иммунитет от судебного преследования и иных рисков, осо­бенно при смене политических режимов, усилении демократии или проведении политики «чистых рук».

Но описанными явлениями косвенные издержки не исчер­пываются. Высокие риски подвергнуться серьезным санкциям, включенным в состав уголовного законодательства, в том числе и необоснованно (в случае так называемых «ошибок I рода» — на­казания невиновных, непременно возникающих при большом ко­личестве уголовных дел), снижают стимулы начала предприни­мательской деятельности для потенциальных предпринимателей, а также стимулы для расширения областей активности действую­щих предпринимателей.

Нарушение нормального порядка функционирования пред­приятия в случае инициирования уголовного преследования ска­зывается на широком круге контрагентов предприятия: поставщи­ках и покупателях, подрядчиках, кредиторах и т.д. В случае, если предприятие ведет трансакции с высокоспецифичными актива­ми, его выбытие из цепочки добавления стоимости влечет весьма высокие издержки по поиску новых партнеров и адаптации к ним. Таким образом, негативный эффект от исключения одного пред­приятия из хозяйственного оборота может быть мультиплициро­ван за счет издержек его партнеров.

Наконец, избыточное уголовное преследование бизнеса ведет не только к оттоку капитала, но и к сокращению его притока из-за границы, ухудшая имидж национальной экономики в глазах по­тенциальных инвесторов. Все эти косвенные издержки с трудом поддаются даже приблизительной оценке, однако в силу их по­тенциальных колоссальных последствий их наличие должно при­ниматься во внимание при законотворчестве.

Мы исходим из того, что, по прошествии определенной эпохи от периода «блуждающих бандитов и баронов-грабителей» (разу­меется, длительность этой эпохи зависит от исторической и наци­ональной специфики), финансовая элита обретает контроль над основными активами (в том числе и постсоветскими) и нуждает­ся больше в защите своего домена, его регулярной эксплуатации, чем в новых разборках и захватах.

Отказ от захвата бизнеса, искусственной криминализации со­провождается как улучшением законодательства в экономической сфере (улучшением инвестиционного климата де-юре), так и рез­ким улучшением практики, применения права — улучшением ин­вестиционного климата де-факто. Очевидно, что это должно отно­ситься как к большим компаниям и владениям, так и к среднему и малому бизнесу на региональном уровне. Это естественное завер­шение периода массового перераспределения активов 1990-х годов, прошедшего по правилам, далеким от справедливости и особенно от логики установления господства эффективных хозяйствующих субъектов[43]. Но мы полагаем такой переход неизбежным с истори­ческой точки зрения, причем установление защиты прав собст­венности и условий для инвестирования и роста в России зави­сят от того, как скоро и как радикально будет запрещено подры­вать чужой бизнес.

В данной работе мы стремимся показать, что правящие элиты должны решиться перейти к правовому решению проблем в целом для страны, поскольку это угрожает как развитию страны, так и их положению в стране в долгосрочном плане. Мы исходим из того, что как только элиты становятся «стационарными» и хотят мак­симизировать длительность своего пребывания на верху полити­ки, финансов и общества, их спрос на право для всех и готовность выполнять общие требования должны возрастать.

<< | >>
Источник: Е.В. Новикова, А.Г. Федотов, А.В. Розенцвайг, М.А. Субботин. Верховенство права как фактор экономики / международная коллективная монография ; под редакцией Е.В. Новиковой, А.Г. Федотова, А.В. Розенцвайга, М.А. Субботина. — Москва, 2013. — 673 с.. 2013

Еще по теме ГЛАВА 2 ЗАПРОС ЭЛИТ НА ВЕРХОВЕНСТВО ПРАВА[25]:

  1. Глава IV. СООТНОШЕНИЕ ФЕДЕРАЛЬНЫХ И РЕГИОНАЛЬНЫХ НАЧАЛ В СИСТЕМЕ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ
  2. Глава 1. Преподавание учебной дисциплины "Адвокатура в России". Предмет и метод учебной дисциплины
  3. Глава 18. Конституционные акты Российской Федерации и Республики Башкортостан о правовом статусе республики
  4. 4.4. Мифология «отчинного» порядка
  5. Глава III. Право как важнейшее условие разрешения противоречия между личностью и государством
  6. § 3. Возникновение единой Дальневосточной республики
  7. ГЛАВА 2 ЗАПРОС ЭЛИТ НА ВЕРХОВЕНСТВО ПРАВА[25]
  8. ПРИЛОЖЕНИЕ А КРУГЛЫЙ СТОЛ «ВЕРХОВЕНСТВО ПРАВА КАК ОПРЕДЕЛЯЮЩИЙ ФАКТОР ЭКОНОМИКИ» (СТЕНОГРАММА)
  9. ГЛАВА 21 ВОЗВРАЩЕНИЕ СУДА
  10. Личность, государство и право
  11. ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. ТЕОРИЯ ПРАВА КАК ЮРИДИЧЕСКАЯ НАУКА
  12. ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. ФОРМА ПРАВА
  13. 2. Личность, государство и право
  14. Введение
  15. § 2. Институционализация полицейской функции во Франции в 1789-1870 гг.
  16. § 4.2. Судебная практика МОРЭИ, затрагивающая сферу защиты прав человека
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Арбитражный процесс - Банковское право - Вещное право - Государство и право - Гражданский процесс - Гражданское право - Дипломатическое право - Договорное право - Жилищное право - Зарубежное право - Земельное право - Избирательное право - Инвестиционное право - Информационное право - Исполнительное производство - История - Конкурсное право - Конституционное право - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Медицинское право - Международное право. Европейское право - Морское право - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Обязательственное право - Оперативно-розыскная деятельность - Политология - Права человека - Право зарубежных стран - Право собственности - Право социального обеспечения - Правоведение - Правоохранительная деятельность - Предотвращение COVID-19 - Семейное право - Судебная психиатрия - Судопроизводство - Таможенное право - Теория и история права и государства - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия - Финансовое право - Хозяйственное право - Хозяйственный процесс - Экологическое право - Ювенальное право - Юридическая техника - Юридические лица -