глава III. Гендер в мировой экономике
В то время как проблемы разрешения конфликтов и обеспечения безопасности вызвали к жизни науку о международных отношениях в начале прошлого века, вопросы экономики, в настоящее время рассматриваемые как область самостоятельной дисциплины — международной политэкономии (далее—МПЭ), проявились в науке о МО только в 1970-е гг., когда либеральная теория взаимозависимости и неомарксистские подходы бросили вызов превосходству государственно-центричного реализма с его акцентированием национальной безопасности. С окончанием «холодной войны» и появлением международной системы, в которой отношения между великими державами определяются в основном показателями торговли и инвестиций, важность экономических отношений между государствами снова возросла. С исчезновением социалистической альтернативы, представленной бывшим Советским Союзом и государствами Восточного блока, основное внимание конвенциональной МПЭ в США (но не где-либо еще) сузилось до споров между неореалистами и неолибералами. Закат социализма привел к возникновению за пределами основного направления науки о МО новых исследований, тоже сосредоточенных в США и провозглашающих триумф либерального капитализма, а также распространение демократии по западному образцу. Эта восторженная реакция на окончание «холодной вой- им» подтолкнула начало дебатов о достоинствах и недостатках «глобализации» — феномена, не являвшегося значимым для неореализма или неолиберализма. Главным образом в ходе этого спора о глобализации, к которому как в США, так и за их пределами присоединился широкий круг ученых, в основном вставших на сторону критиков глобализации, отчетливо прозвучали феминистские подходы к международной политэкономии. Хотя, как утверждает Сандра Уитворт, если предметная область МПЭ стала местом, где могли быть успешно поставлены вопросы в русле феминистских подходов, то решать их в концептуальных рамках конвенциональной МПЭ оказалось сложнее196. Рамки неореализма и неолиберализма с их традиционным акцентом на государство- центричные формы сотрудничества и соперничества и с их позитивистскими и рационалистскими методологиями не были приспособлены к изучению гендерно обусловленных структур и вопросов экономической безопасности человека, занимающих центральное место в феминистских подходах. Основываясь на более ранних исследованиях по вопросам женщин и развития, не попавших в поле зрения МПЭ, и находясь под воздействием социалистического, постколониального и постмодернистского подходов, феминистские исследователи взялись за изучение влияния на жизнь женщин структурных изменений, глобализации рынков и финансов, современного международного разделения труда и делают выводы, как женщины различных профессий отвечают на эти экономические вызовы. Эти исследования подобно исследованиям в сфере конфликтов и безопасности уводят ученых-феминистов далеко за пределы конвенциональных границ МПЭ. В начале этой главы197 я представлю короткий обзор эволюции традиционной МПЭ. Далее я охарактеризую исследования, принадлежащие обеим сторонам дебатов — как сторонников экономической глобализации, так и ее критиков. Находясь вне рамок конвенциональной МПЭ, феномен экономической глобализации попал в фокус исследований в области международной политической экономии только в 1990-е гг. Хотя ученые и разделились на тех, кто считает глобализацию новым явлением, и тех, кто называет ее этапом исторического развития мирового капитализма, экономическая глобализация определяется как сжатие мира в результате развития технологий и роста интенсификации экономической активности, которые ослабляют самостоятельность государств. Глобализация также приводит к изменению представлений о времени и пространстве: социальные взаимодействия на местном уровне внедряются в глобальные сети, а политическая, экономическая и социальная деятельность приобретает глобальные масштабы, стирая грани между национальным и интернациональным198. Это определение глобализации параллельно феминистским подходам к МПЭ, которые также направлены на изучение реорганизации производства, на примеры гендер- но обусловленного разделения труда, на проблемы других ограничений и на пересмотр концептуальных представлений о пространстве. При существующей онтологии социальных отношений и при предпочтении постпозитивистских исследовательских методологий феминистские под ходы в целом ближе к глобалистской, чем к государствен- нической системе взглядов. Ниже я развиваю некоторые феминистские подходы к экономической глобализации, обращая отдельное внимание на озабоченность феминистов современным международным разделением труда и на его гендерный подтекст; феминистские теории не сводятся к единому мнению о влиянии распространения капитализма и глобальных рынков на женщин. Наконец, так как существующая литература обеспечила важные концептуальные основы для развития феминистских методологий, относящихся к МПЭ, я остановлюсь на эволюции некоторых вопросов, касающихся женщин и развития. Как замечают и феминисты, и ученые других направлений, глобализация затрагивает не только сферу экономики. Распространение западной модели демократии, культуры и определений прав человека, как и отторжение этих явлений на местном уровне, также являются чертами глобализации, т. к. все эти явления глубоко взаимосвязаны. Признавая, что любая попытка разделить эти черты является искусственной и произвольной, я тем не менее оставлю рассмотрение этих аспектов глобализации до следующей главы. от трех парадигм к нео/неосинтезу. Когда в 1970-е годы международная политэкономия впервые была признана одной из областей науки о МО, ее параметры не выходили за рамки подходов, выделившихся в ходе межпа- радигмального спора между реализмом, либерализмом и марксизмом (см. гл. I)199. Либеральная теория взаимоза висимости была вызовом концепциям реализма, ставящего во главу угла государство и вопросы национальной безопасности, она указала на многообразие негосударственных акторов и международных организаций, чья деятельность бралась в расчет для объяснения отношений между государствами в условиях отсутствия военной опасности200. Объектом исследования становились условия, на которых было бы возможно сотрудничество, при этом делался акцент на экономические отношения. Нефтяные кризисы начала 1970-х и последующее падение Бреттон- Вудской системы, основанной на господствующем положении США в мировой экономике, показали необходимость появления новой дисциплины, которая работала бы в многочисленных предметных областях, не связанных с безопасностью, и занималась бы вопросами, которые не решаются с помощью применения силы или угрозы силой. Так как США продолжали терять лидирующие позиции, и либералы, и реалисты обратили свое внимание на проблемы стабильности и нестабильности в постгегемонисти- ческом мире. В условиях недостатка международных институтов, способных управлять мировой экономикой, теория режимов обозначила предпочтительные рамки, в которых сотрудничество (или его отсутствие) могло быть объяснено в различных аспектах. Менее официальные, чем институты, режимы определялись как «принципы, нормы, правила и процедуры принятия решений, по которым ожидания акторов совпадают»201. Как теоретики либеральной взаимозависимости, так и реалисты продолжали делать акцент на политике великих держав202. С попыткой стран Юга в 1974 г. поставить на обсуждение в ГА ООН вопрос о необходимости создания нового международного экономического порядка путем перераспределения, что было вызвано успехами ОПЕК, исследователи различных теоретических вопросов проблем Севера и Юга стали уделять этой дисциплине большее внимание. Исходя из марксистских основ, теоретики зависимости и мир-системы указывали на структурные корни неравенства между Севером и Югом, вследствие чего Юг был привязан к Северу исторической зависимостью и периферийным сотрудничеством в рамках иерархической системы мировой капиталистической экономики. Теория зависимости провозглашала, что мировая капиталистическая экономика систематически деформирует экономики слаборазвитых стран, отклоняя торговые и инвестиционные потоки от бедных к богатым, что сдерживает развитие стран Юга. Предполагалось, что решение проблемы заключается скорее в автономном, независимом развитии, нежели в интеграции в мировую экономику203. Хотя теория зависимости была в некоторой мере дискредитирована ростом промышленного развития в странах Юга, и развитие на основе собственных сил так и не воплотилось в жизнь, интересно заметить, что чистый переток капитала в 1980- 1990-е гг. происходил действительно с Юга на Север. С падением популярности социалистических моделей развития и с усвоением структурных усовершенствований и более открытой экономической политики, которая началась на Юге еще до окончания «холодной войны», марксистские подходы к международной политэкономии потерпели крах204. Традиционная МПЭ сузила свой охват до споров между неореалистами, часть которых переключила свое внимание с вопросов безопасности на проблемы экономики, и неолибералами. Неолибералы, включая тех, кто ранее принадлежал к теоретикам либеральной взаимозависимости и режимов, сблизились с позицией реалистов, в которой они в основном приняли реалистскую характеристику анархической международной системы, препятствующей сотрудничеству государств, определяемых в к- ачестве единичных рациональных акторов. Они также соглашаются с фактом, что основными акторами международных отношений являются государства, и поэтому делают их основным предметом своих исследований. Основной задачей исследований в рамках обоих подходов было изучить, при каких условиях более или менее возможно сотрудничество между государствами. В то время как неореалисты заявляют, что государства слишком склонны к соперничеству, и, соответственно, заостряют внимание на относительных выгодах, неолибералы предполагают, что при определенных условиях сотрудничество между государствами возможно, и указывают на абсолютные выгоды как на более вероятный результат. Неолибералы признают, что эгоцентричное поведение может при вести к результатам ниже оптимальных; они верят, однако, что этот ущерб коллективному благу может быть смягчен международными институтами. Оба эти подхода разделяют основанную на микроэкономике методологию, которая использует рациональный выбор и теорию игр205. В своем обзоре эволюции МПЭ Роберт Денемарк и Роберт О’Брайен исследовали границу между двумя подходами: используя их термины, один подход видит в МПЭ политическую науку; другой считает ее междисциплинарной. Первый, названный «традиционным», освещает ряд экономических проблем, имеющих важное политическое значение, и считает государство главным актором. Второй, меж- или «трансдисциплинарный» подход, перерастает государственно определяемые границы традиционных международных отношений и в дополнение к экономическим вопросам уделяет внимание милитаризации, миграции, развитию, гендерным различиям и экологии. Стесненный дисциплинарными границами, этот подход признает разделение по гендерным и классовым признакам и для объяснения этого разделения редко использует позитивистские методологии206. Поскольку многие последователи традиционной МПЭ, в частности в США, работают в русле неореалистического/неолиберального (нео/ нео) подходов и традиционных границ политической науки, многие ученые из тех, кто склоняется более к трансдисциплинарному подходу, отметили сужение объекта исследования неореализма и неолиберализма до сферы усилен- ной глобализации рынков и финансов, растущего неравенства, ослабления государства, соотношения экологических ограничений и продолжающегося экономического роста. Дэвид Лонг изучил то, что он называет ограниченным спором, участники которого придерживаются как позитивистской методологии социальной науки, так и независимого акцента на государство именно в то время, когда мировая политика ломает рамки государственности.1 Возможным объяснением такого сужения может быть тот факт, что главной целью обоих подходов является понимание причин и последствий заката гегемонии США. Соответственно, оба они связаны в основном с действиями великих держав, в которых многие из них видят пост- гегемонистическую систему. спор об экономической глобализации. Парадоксальным образом окончание «холодной войны» было отмечено появлением и других работ, где внимание сосредоточивалось не на упадке США, а на их усиливающемся положении в мире, где либерализм и капитализм начинают занимать лидирующие позиции. Триумфальным тоном Фрэнсис Фукуяма провозгласил, по крайней мере на Западе, «конец истории», победу западного экономического и политического либерализма, отмеченную тотальным исчерпанием всех возможных альтернатив. В уходе со сцены фашизма и коммунизма, являвшихся основными идеологическими вызовами либерализму в XX в., Фукуяма видит конец идеологии, которая будет вытеснена растущей «всеобщей маркетизацией» международных отношений и уменьшением вероятности крупномасштаб- вести к результатам ниже оптимальных; они верят, однако, что этот ущерб коллективному благу может быть смягчен международными институтами. Оба эти подхода разделяют основанную на микроэкономике методологию, которая использует рациональный выбор и теорию игр207. В своем обзоре эволюции МПЭ Роберт Денемарк и Роберт О’Брайен исследовали границу между двумя подходами: используя их термины, один подход видит в МПЭ политическую науку; другой считает ее междисциплинарной. Первый, названный «традиционным», освещает ряд экономических проблем, имеющих важное политическое значение, и считает государство главным актором. Второй, меж- или «трансдисциплинарный» подход, перерастает государственно определяемые границы традиционных международных отношений и в дополнение к экономическим вопросам уделяет внимание милитаризации, миграции, развитию, гендерным различиям и экологии. Стесненный дисциплинарными границами, этот подход признает разделение по гендерным и классовым признакам и для объяснения этого разделения редко использует позитивистские методологии208. Поскольку многие последователи традиционной МПЭ, в частности в США, работают в русле неореалистического/неолиберального (нео/ нео) подходов и традиционных границ политической науки, многие ученые из тех, кто склоняется более к трансдисциплинарному подходу, отметили сужение объекта исследования неореализма и неолиберализма до сферы усилен ной глобализации рынков и финансов, растущего неравенства, ослабления государства, соотношения экологических ограничений и продолжающегося экономического роста. Дэвид Лонг изучил то, что он называет ограниченным спором, участники которого придерживаются как позитивистской методологии социальной науки, так и независимого акцента на государство именно в то время, когда мировая политика ломает рамки государственности.1 Возможным объяснением такого сужения может быть тот факт, что главной целью обоих подходов является понимание причин и последствий заката гегемонии США. Соответственно, оба они связаны в основном с действиями великих держав, в которых многие из них видят пост- гегемонистическую систему. спор об экономической глобализации. Парадоксальным образом окончание «холодной войны» было отмечено появлением и других работ, где внимание сосредоточивалось не на упадке США, а на их усиливающемся положении в мире, где либерализм и капитализм начинают занимать лидирующие позиции. Триумфальным тоном Фрэнсис Фукуяма провозгласил, по крайней мере на Западе, «конец истории», победу западного экономического и политического либерализма, отмеченную тотальным исчерпанием всех возможных альтернатив. В уходе со сцены фашизма и коммунизма, являвшихся основными идеологическими вызовами либерализму в XX в., Фукуяма видит конец идеологии, которая будет вытеснена растущей «всеобщей маркетизацией» международных отношений и уменьшением вероятности крупномасштаб ных конфликтов между государствами. Любопытно, что Фукуяма считает эту эпоху печальным временем, когда экономические расчеты заменят борьбу, требующую проявлений мужества, отваги и воображения209. Большинство ученых, придерживавшихся этих взглядов, находились на периферии традиционных дисциплин международных отношений и международной политэкономии. Тем не менее этот либеральный оптимизм вызвал распространившуюся критику широкого круга ученых, включая представителей критического направления, теоретиков мир-системного подхода и ученых с Юга, большинство из которых работает в рамках междисциплинарного направления международной политэкономии, данного Де- немарком и О’Брайеном. Для некоторых «конец истории» предстает как «мир без альтернатив», мир, который выражает растущее безразличие к положению тех, кто не обладает властью, где происходит эрозия стратегий, способных на законных основаниях противостоять влиянию либеральной идеологии, угрожающей богатству и многообразию мирового гражданского общества210. Другие видят в этнических и социальных движениях и в локализованных культурных притязаниях долгожданную оппозицию нивелирующим силам либерализма, возглавляемого Западом. Представители критического направления обратили внимание на растущее неравенство, которое, как они думают, обостряется с распространением условий свободного рынка. возрождающийся либерализм. В анализе того, что он называет «соперничеством либеральных теорий», Джеймс Ричардсон выделил два течения либеральной мысли: одно — это либерализм привилегий, связанный с индивидуальной свободой, широтой, защитой прав собственности и ограничением государственной власти; другое—это либерализм экономических и социальных прав и государственного вмешательства в экономику с целью установления равенства. Ричардсон заявляет, что мировая политэкономия обеспечивает максимальное разграничение между либерализмом привилегий и либерализмом всеобщих прав. Первое течение («глобализация сверху»), влияние которого Ричардсон относит к 1990-м гг., выражает либерализм правящих кругов — правительств, международных финансовых институтов и бизнеса; правовой либерализм представлен попытками народов, подвергшихся давлению глобализации, сделать собственный выбор, не предопределенный агентами глобального управления211. С падением социалистических экономик восточного блока и принятием многими странами Юга моделей экономического роста, основанных на экспорте, либералы, которых можно причислить к направлению либерализма привилегий, сформулированному Ричардсоном, возвещают новую эпоху, в которой, как они надеются, рост и универсализация глобального рынка будут сопровождаться распространением либеральных демократических норм и политических свобод. В соответствии с взглядами этих либералов объединение рынков может привести к уменьшению неравенства между государствами и усилить сотрудничество через экономическую взаимозависимость и связи внутри мирового гражданского общества, которые усилятся с ослаблением конкуренции между государствами. Усилятся международные институты, так как государства осознают, что их интересы лучше согласовываются в процессе кооперации, чем в процессе конкуренции212. Центральные положения этой версии либерализма зародились в Европе в XIX в.; его международная версия берет начало от движения за свободную торговлю, которое началось в Великобритании в период ее гегемонии в середине XIX в. В своих проявлениях конца XX в. курс на глобальное реструктурирование экономики, провозглашенный либерализмом привилегий, характеризовался расширением финансовых рынков и реорганизацией производства, явившихся следствием сдвига от объединенных корпораций к сетевой организации компаний, производящих отдельные детали производственного процесса в различных местах в соответствии с доступностью дешевой рабочей силы и благоприятными налоговыми условиями. В соответствии с положениями рассматриваемого направления либерализма этот процесс привел к повышению эффектив- ности производства и предположительно к понижению цен. Транснационализация производства расширила доступность стандартизированных товаров народного потребления; рынки урегулировали механизм распространения товаров в глобальном масштабе. В том, что было обозначено как постфордовская экономика, сооотноше- ние между трудом и капиталом, возникшее в начале XX в., было замещено на повышение значения эффективности и конкурентоспособности, достигавшихся за счет повышения «эластичности» рынков труда. Приветствуя эти тенденции и подражая стремлениям либералов-интернационалистов XIX в., Кеничи Ома, финансовый консультант, на которого часто ссылаются защитники экономической глобализации, писал о «мире без границ», в котором больше нет ничего иностранного. Он описывает взаимосвязанную экономику из миллиарда человек, в которую транснациональные компании привносят обещания лучшей жизни с гарантиями безопасности и процветания. Ядром этой взаимосвязанной экономики является, как назвал ее Ома, «стратегическая триада» с центром в Соединенных Штатах, Европе и Японии; он заявляет, что она становится столь мощной, что традиционные национальные границы практически исчезают1. Согласно либеральной позиции Ома, эти экономические выгоды приводят к более масштабным последствиям, т.к. и производители, и потребители начинают ощущать себя «гражданами всего мира». Эта экономика, лишенная границ, создает локальную/глобальную динамику, посредством которой влиятельность государства и как руководителя экономики, и как источника гражданской идентичности понижается. Ома говорит о предпочтительно минимальной роли государства, чья задача сводится только к обеспечению необходимой инфраструктуры для конкурентного функционирования рынка, согласующейся с принципами либерализма привилегий. Он провозгласил новый период, в котором безопасность, основанная на вооруженных силах и ассоциировавшаяся с периодом «холодной войны», замещается глобальной экономической безопасностью, основанной на новой системе глобального управления, которая, как он надеется, заменит устаревшее, склонное к конфликтам, меркантильное поведение. Его совет государствам Юга, которые еще не получили выгод от этого растущего всеобщего процветания и остаются на задворках «стратегической триады», — открыть свои границы и избавиться от изживших себя остатков экономического национализма. Это, как заявляет Ома — единственный способ добиться стабильного и повсеместного экономического роста и процветания, потому что во взаимосвязанной экономике не будет абсолютных победителей и проигравших. Определенные основания для оптимизма в отношении роста всеобщего процветания, конечно, есть. Глобальная торговля и финансовая система внесли большой вклад в увеличение мирового дохода на душу населения более чем в 3 раза с 1945 г.; в докладе ООН о человеческом развитии за 1994 г. сообщалось, что доля, — если не выражать ее в конкретных числах, — населения Земли, живущего в крайней нищете, сократилась более чем вдвое за период с 1960 по 1992 г.213 Тем не менее различия между обеспеченными и необеспеченными очень велики, и неравенство усиливается. Доклад ООН о человеческом раз витии за 1996 г. сообщил, что за прошедшие три десятилетия мир стал более поляризованным и пропасть между бедными и богатыми объективно увеличилась: доля доходов 20% беднейшего населения мира в мировом доходе понизилась с 2,3% до 1,4%, тогда как доля богатейших 20% возросла с 70% до 85%.* Большая часть богатейшего населения сосредоточена, по мнению Ома, в «стратегической триаде» Северной Америки, Европы и Восточной Азии, хотя проблемы мировой экономики середины 1990-х. гг. отразились и на них. Нестабильность на мировых финансовых рынках повлекла серьезное понижение в показателях человеческой безопасности. К примеру, с обрушением восточноазиатских финансовых рынков в 1997 г., число людей, причисляющих себя к бедным, возросло на 40 миллионов. За период с апреля 1997 г. по апрель 1998 г. (год спустя после начала финансового кризиса в Азии) средняя реальная заработная плата в Корее упала на 10%, понизился уровень предоставления услуг214. Во времена финансового кризиса ослабления в человеческой безопасности распространялись от одного региона к другому вследствие объединения мировых финансового и потребительского рынков и последующего сжатия мирового спроса. В то время как многие сторонники либерализма привилегий приходят к выводу, что выгоды от экономической глобализации не будут равномерно распространяться и что экономический рост претерпит регрессивные изменения, Ома и другие заявили, что выгоды, полученные странами ядра, распространятся и на остальных участников мировой экономики. Другие, однако, настроены не столь оптимистично, поэтому у экономической глобализации есть как сторонники, так и критики. Для критиков рост неравенства, неизбежный как внутри государств, так и между ними, и тот факт, что в конкретных показателях количество малоимущих значительно возросло за последние 30 лет, ставит под вопрос веру либералов в способность торговли и инвестиций повысить благосостояние беднейших стран и народов. Они предполагают, что современные тенденции в глобальной экономике (обсуждавшиеся выше) ответственны за это тревожное положение вещей. критические отклики. Критически отвечая на тезис Фукуямы о конце истории, Джиллиан Янге утверждала, что универсальность этой теории на самом деле весьма ограничена, так как она приводит доводы в пользу глобализации ценностей, ассоциируемых с либеральной демократией и экономическим либерализмом, характерными для развития государств западного типа. Янге заявляет, что теория Фукуямы о конце истории избегает критической дискуссии о постоянном неравенстве и о исследованиях размещения, применения и воздействий экономической и политической власти.1 Вопросы неравенства и динамики силы обеспокоили широкий круг ученых, критично относящихся к теории либерализма привилегий и его акценту на экономическую глобализацию. Даже сам термин «глобализация» — слово столь же двусмысленное, сколь и популярное — является предметом спора2. Марианна Map- 1,. Youngs, «Dangers of Discourse», pp. 65-66. 2. Говоря о том, что этот термин не нов, и что у него есть много значений, Кеохейн и Най предпочитают писать о глобализме, который они определяют как состояние мировых сетевых структур взаимозависимости на межконтинентальных пространствах. Keohane and Nye, Globalization, p. 105. чанд и Анна Раньян находят, что сам термин стал ассоциироваться с идеологией, пропагандирующей ценности свободного рынка, и поэтому предпочитают использовать понятие «глобальная реструктуризация».215 Тем не менее распространение новой лексики глобализма выявляет зарождающееся понимание, что современные социальные отношения приобрели принципиально новый характер216. Историко-материалистический подход Роберта Кокса, который выявляет противоречия и разногласия, присущие социальным структурам в качестве способа понимания структурных перемен, кажется вполне соответствующим эпохе сомнений и изменений в отношениях силы217. Кокс выделяет три категории взаимодействующих сил — материальные возможности, идеи и институты, которые образуют основу, способную, как он заявляет, обеспечить более глубокое понимание экономической глобализации, чем государственно-центричная или либерально-экономическая модели. Кокс утверждает, что с интернационализацией производства становится уместным мыслить не в категориях отдельных государств, а в категориях глобальных структур, накладывающихся на национальные; как наилучший пример приводится категория транснациональных управленцев, включающая не только бизнес- менеджеров и сотрудников международных организаций, но и государственных управляющих внутренних секторов национальных экономик, ориентированных на международную деятельность4. Как только международные управленцы определяются со своими позициями в «мире без границ», они стараются столкнуть национальные прави тельства между собой, чтобы получить финансовые преимущества. Заработные платы и вопросы охраны окружающей среды остаются в стороне, когда фирмам грозит опасность потерять возможность использования дешевой рабочей силы и низких ограничений. Как только предприятия ощущают замораживание инвестиций вследствие инфляции, национальные правительства видят необходимость понижения заработных плат и сокращения социальных выплат для обеспечения благоприятного климата для развития бизнеса218. Все это означает, что ради привлечения иностранных инвестиций в 1980-1990е гг. правительства, отражающие весь политический спектр, сдвинули свою политику в сторону «правых» ценностей. Джон Рагги выдвинул тезис, что эта тенденция, подпитываемая идеями мирового капитализма, являет собой закат послевоенной системы основанного на либерализме компромисса, когда государства сглаживали резкий нажим со стороны рынка с помощью социальных выплат219. Огромный рост государственного долга погашался за счет международных финансовых рынков; и в результате правительства расплачивались в большей степени с иностранными рынками облигаций, а не со своим народом.220 В отличие от приверженцев либерализма привилегий многие из этих критиков сетуют на эрозию автономии государства; они утверждают, что в условиях мирового разделения труда государство более не выступает инициатором действия, а только реагирует на вызовы мировой экономики, что приводит к политике разочарования4. Для многих государств это не результат свобод ного выбора, а необходимость. В таком случае центральная позиция власти смещается с публичного мира политики к индивидуальному, а значит, деполитизированно- му, миру экономики221. Это, в свою очередь, осложняет проблему ответственности. Этан Капштайн заявляет, что государство оставило работающее население тогда, когда последнее больше всего нуждалось в нем, чтобы смягчить воздействие мировой экономики. Капштайн, как и многие другие критики, сравнил эти трудности конца XX в. с социальным беспорядком XIX в., вызванным политикой невмешательства в развитие рынков труда, описанной в «Великой трансформации» Карла Поланьи222. Поланьи отметил изменения, происходившие в семейных и социальных отношениях под воздействием появлявшейся новой системы производства. Спрос на рабочую силу, вызванный распространением этой системы, восполнялся за счет ослабления механизмов социальной поддержки, что заставляло людей отказываться от домашнего производства и приходить на фабрики, где труд становился товаром. Поскольку послевоенные экономические лидеры разработали систему мировой экономики, в которой государству отводилась активная роль в обеспечении равенства и роста, эта сделка между государством и его рабочими, возникшая как следствие необходимости исправления социальных нарушений XIX в., терпит неудачу223. Кокс, однако, указывает на разрыв между двумя классами рабочих — между, как он говорит, упорядоченным и неупорядоченным трудом. Представители первого опытны, сплочены в профсоюзы и относительно уверены в будущем; вторые же страдают от нестабильной занятости и не имеют перспектив карьерного роста. Этот разрыв углубляется разделением между международным и национальным капиталом, в соответствии с которым рабочие, занятые в транснациональных производствах, являются потенциальными союзниками международного капитала. В то же время неквалифицированный труд представляет особую важность для международного капитала, который всё больше использует сравнительно дешевый труд недостаточно квалифицированных рабочих, не имеющих определенного места в системе производства224. Хотя и защитники, и критики глобализации говорили о эрозии государства, некоторые ученые критического направления заявили, что, поскольку определенные государства обладают булыпими возможностями воздействовать на результаты и решения, экономическая глобализация повлияла на различные регионы мира по-разному.225 В отличие от сторонников либеральных привилегий и некоторых критиков Саския Сассен заявила, что глобальный капитал нуждается в государстве для дальнейшего дерегулирования, укрепления рынков и стимулирования приватизации — роли, которую взяли на себя США.226 Действительно, многие критики отметили, что вместо пассивного наблюдения за развитием государств со стороны глобального капитализма мы видим государства, активно работающие в целях продвижения глобальных и местных интересов капитала4. Это изменение роли государства было отмечено увеличением демократической ответ ственности, а также расширением возможностей государства для обеспечения общественных благ. Работая в русле неограмшианского подхода, Стивен Джилл утверждает, что на наших глазах происходит зарождение не политики справедливости, а скорее политики превосходства. Это — следствие развития рыночной цивилизации, отмеченной моделями социальной дезинтеграции, исключающими и иерархическими моделями социальных отношений и экономически обусловленным, материалистическим и экологически близоруким взглядом на мир227. Хотя критики более склонны подчеркивать продолжающуюся значимость политической власти на путях современной либерализации, они видят и недостаток жизнеспособных альтернатив, несмотря на то что предсказывают в будущем еще более противоречивые перспективы развития. Райни Котари предрекает исчезновение «третьего пути», предложенного Джавахарлалом Неру, — смешения капиталистического и социалистического путей развития — как одно из следствий неспособности государственных элит Юга выработать их собственные пути развития и их трудностей в налаживании партнерства с международным капиталом. Описывая ситуацию с позиции государств Юга, большинство из которых обладает меньшими возможностями противостоять губительному воздействию глобальных сил, чем государства Севера, Котари заявляет, что государство становится бессильным и недееспособным228. Для Котари включение государств Юга в процесс западного капиталистического развития приводит в этих странах к распространению бедности, нанесению серьезного вреда окружающей среде, разрастанию этнических конфликтов и ослаблению чувства общности. Как и последователи критического направления исследований безопасности, многие критики экономической глобализации считают необходимым допускать, что мир мог бы быть другим. Неограмшианская теория, сформулированная Коксом, Джиллом и др., выдвигает на первый план диалектические силы и противоречия, которые дают начало переменам.229 Джилл обратил внимание на противоречивую логику либерализма, который, с одной стороны, продвигает глобальную экономическую интеграцию, но в то же время порождает проблему истощения природных ресурсов и окружающей среды, снижает возможность обеспечения общественных благ. Это ощущение ненадежности может привести к началу сопротивления и противостояния; другими словами, история не окончилась, как утверждает Фукуяма, потому что история делается и переделывается коллективным действием человечества230. Оспаривая пессимистическую точку зрения, предлагающую мир без альтернатив, Ричардсон выдвигает более радикальную версию либерализма, основанного на справедливости и развитии снизу. Отрицая универсальные постулаты либерализма привилегий, эта версия либерализма подчеркивает необходимость уделять больше внимания специфике местных и исторических условий развития в каждом отдельном случае. Ричардсон указывает, что Программа человеческого развития ООН с ее акцентом на проблемах развития для удовлетворения основных нужд дает ориентиры для формирования альтернативного сложившимся традициям подхода. В то же вре мя, отмечая повсеместное признание существующей либеральной традиции и ее поддержку правящими элитами, Ричардсон утверждает, что радикальный либерализм страдает нехваткой общей стратегии осуществления его основной программы человеческого развития. Он также отмечает, что сужение политических дебатов до обсуждения проблем экономического управления вызывает разрушение демократической политической культуры и сокращение участия населения в политическом процессе1. Многие из критиков экономической глобализации обращают внимание на несоразмерно большое количество женщин у подножия экономической лестницы, на феминизацию труда, на несоразмерно тяжелое бремя структурных изменений для женщин и детей и, как следствие, на рост протестных движений женщин против губительного воздействия глобального капитализма2. Однако признание этими учеными гендера как одной из структур неравенства, как и рост числа феминистских исследований экономической глобализации, были незначительны.3 Выходя за дисциплинарные границы традиционной МПЭ и включая вопросы, стоящие вне ее повестки дня, феминистские подходы в основном удовлетворяют определению междисциплинарной МПЭ Денемарком и О’Брайеном. Теперь я обращусь к этим исследованиям для того, чтобы предложить некоторые феминистские подходы к вопросам экономической глобализации и к другим спорам, описанным выше. 270 Richardson, Contending Liberalisms, p. 25. 2. Mittelman, Dynamics of Globalization, p. 4., и Gill, Globalization, Market Civilization, and Disciplinary Neoliberalism, p. 408. 3. Для информации, подтверждающей это утверждение на примере проверки курсов МПЭ, изучаемых в США и Великобритании, см. Denemark and O’Brien, Contesting the Canon. феминистские подходы к экономической глобализации. Кеничи Ома смотрит на мир без границ сверху вниз, уделяя особое внимание глобализации производства и финансов, оставляя без внимания подчеркиваемое критиками серьезное неравенство, которое существует как внутри обществ, так и между ними. Наряду с тем, что различия в социально-экономическом статусе женщин, основанные на расовой, классовой, национальной принадлежности и географическом положении огромны, женщины любых обществ еще и объединены своими несоразмерно низкими позициями на социально-экономической лестнице. Точные цифры могут варьироваться в разных государствах, но в среднем женщины зарабатывают з/4 от заработной платы мужчин, даже если их работа занимает больше времени. Большая часть этого времени уходит на выполнение не учитываемых статистикой репродуктивных функций и заботу о детях. В середине 1990-х гг. из 1,3 миллиарда людей, живших в нищете, 70% составляли женщины: в сельской местности количество женщин, живущих за чертой бедности, возросло на 50% за период с середины 1970-х до середины 1990-х гг.231 Женщины получали непропорционально низкую долю кредита в официальных банковских организациях. К примеру, в Латинской Америке в начале 1990-х гг. женщины составляли всего 7- 11% пользователей кредитных программ; в Африке, где женский труд обеспечивает до 80% от общего производ ства продуктов питания, в середине 1990-х гг. они получали менее 10% от всех кредитов, предоставляемых мелким фермерам, и 1% общего кредита на сельское хозяйство232. Феминистские подходы к изучению экономической глобализации и международной политэкономии были в основном направлены на оценку степени зависимости этих возмутительных показателей от гендерных аспектов тех тенденций в глобальной экономике, о которых упоминалось выше. Исследования показывают, что новое международное разделение труда оказало существенное воздействие на женщин. Даже в тех областях мира, где наблюдался стремительный экономический рост, экономический прогресс не сопровождался улучшениями в положении женщин. Женщины, работающие в оплачиваемом секторе, в основном получают очень низкие заработные платы, кроме того, женщины составляют большую часть занятых в неформальном секторе или в подсобном сельском хозяйстве — сферах экономики, которые чаще всего не принимаются во внимание при проведении традиционного экономического анализа. Женщины не исключены из процесса глобальной реструктуризации; они принимают в нем участие, оставаясь незамеченными233. Феминисты изучают причины феномена «женщин- невидимок», существующего не только на уровне политического дискурса, но и в сфере международной политэкономии. Однако выявление роли женщин в рамках государственно-ориентированных неореализма и неолиберализма невозможно (по причинам, описанным ниже), нельзя также изучить иерархичные структуры глобальной экономики, губительные для женщин; изучение проблемы женщин с точки зрения либерального подхода к глобализации также 1 фоблематично, т.к. он не раскрывает тех гендерно обусловленных структур власти, которые, по мнению феминистов, и являются причиной ущемленного положения женщин. Гендерные аспекты не затрагиваются, потому что они не видны в рамках анализа, не входят в число обсуждаемых обычно вопросов, а также из-за того, что конвенциональная МПЭ отдает предпочтение анализу роли государства1. Естественно, что вопросы о причинах существования конфликтов или сотрудничества между государствами, задаваемые как неореалистами, так и неолибералами, значительно отличаются от тех, что задают феминисты. Пытаясь понять скорее не условия, необходимые для поддержания стабильности международной системы, а причины ненадежного положения женщин в экономике, феминисты ищут условия, которые облегчили бы это положение. В то время как и неореалисты, и неолибералы заявляют, что государства продвигают в мировой экономике собственные интересы, их гораздо меньше интересует, как полученные от этого выгоды распределяются внутри этих государств. Феминисты не ограничиваются изучением государства как данности, они стремятся понять, как государственные структуры и государственная политика в их взаимодействии с системой мировой экономики воздействуют на индивидов; обнажая гендерные аспекты властных отношений, они дают понять, насколько различные выгоды могут получать женщины и мужчины от усилий государства получить выгоду от участия в мировой экономической системе. Основные положения феминистского анализа экономической глобализации имеют иное происхождение и методологию, нежели неореалистские и неолиберальные. Затрагивая вопросы глобального разделения труда, феминисты изучили, как иерархические классовые, расовые и гендерные структуры пересекают национальные границы; кроме того, они изучили взаимодействующие влияния этих иерархических структур на функционирование системы глобальной экономики. При этом они применяли скорее социологический анализ, чем рационалистические методы, основанные на микроэкономике. Заинтересованные скорее в понимании того, как культура, нормы и ценности формируются под воздействием материальных структур и сами формируют их, они едва ли станут использовать методологии рационального выбора, основанные на расчете преимуществ. Но старания феминистских теоретиков МПЭ отыскать скрывающиеся структуры власти, которые способствуют углублению неравенства в отношениях между полами, выявление роли женщин не должно приводить к позиционированию их как жертв. Ученые постколониального направления напоминают, что западные феминисты слишком часто бывали уличены в попытках создать учение, которое рассматривает конкретных женщин и изображает их в качестве «проблем». Кроме того, они подчеркивали большую важность создания местных исследовательских школ, чтобы не использовать западную науку с ее ложными претензиями на универсализм234. гендерные вопросы в спорах вокруг экономической глобализации. В то время, как ученые-феминисты, занимающиеся изучением МПЭ, были полностью вов- лечены в дебаты о положительных и отрицательных сторонах экономической глобализации, большинство из них довольно критично отнеслись к предположениям и предписаниям либерализма. Ученые-феминисты более скептично относятся и ко всем провозглашаемым «началам», «концам» и поворотным моментам истории: они находят доказательства того, что эпохи «прогресса» в истории часто характеризуются регрессом в положении женщин. К примеру, «триумф» капитализма в бывшем Восточном блоке сопровождался серьезным упадком как в экономическом положении женщин, так и в уровне их политического участия. Скептично относясь к заявлениям насчет «нового мирового порядка», феминисты в своих взглядах на вопросы экономической глобализации единодушно отмечают продолжающий существовать в разных формах патриархат, который оказывал негативное воздействие на экономическую стабильность женщин на всем протяжении истории. В условиях усиления глобального неравенства, феминизации бедности и примеров дискриминационного отношения, с которыми часто сталкиваются женщины, пытающиеся занять свое место в системе глобального рынка, некоторые феминистские ученые ставят под сомнение восторженные истории о мире без границ, которые рассказывают сторонники экономической глобализации. На сегодняшний день, как представляется, наиболее подходящими под определение «глобального гражданства» являются финансисты международного уровня и управляющие корпорациями, которых Кокс определил как международный класс управленцев, но большинство из них являются мужчинами. Большинство феминистов отвергают и теоретические проекты, выдвигающие универсальные, естественные или редукционистские теории многогранных и комплек сных социальных отношений235. Многие утверждают, что либеральные сказания о триумфе рационализма и конце истории не выводят нас за пределы идеологии; более того, они являются маскировкой для знания, открывающего нам только частичную реальность, которая часто не затрагивает опыт многих женщин (и тем более маргинальных элементов), чье отождествление с глобальным гражданством в рыночном исполнении минимально. Некоторые феминисты утверждают, что ценности, связываемые с либерализмом привилегий — такие, как индивидуальная свобода, важность права собственности и универсализм — выделяют то, что ассоциируется в основном с западной формой гегемонической маскулинности. Эти ценности отражаются затем в экономических моделях, которые имеют тенденцию приравнивать маскулинную точку зрения к основной «человеческой» позиции и, следовательно, ограничивать женский взгляд структурной позицией «другого»; такой образ мышления толкует маскулинность как норму, а феминность — как отклонение от нее236. К примеру, когда сторонники экономической глобализации говорят об экономических акторах и глобальном гражданстве, они используют термины, идущие из исторической традиции западной политической и экономической мысли и примеры из практики, основанной скорее на опыте мужчин, чем женщин. Лишенные права голоса во всех обществах до XX в., женщины до сих пор борются за полноту гражданских прав во многих частях мира. Факты, подобные этим, привлекают наше внимание к публичному миру рынка и государства, исторически населенному мужчинами и остав ляющему индивидуальный мир женщин фактически незамеченным. Предсказание Фукуямы о наступлении эпохи всеобщей маркетизации международных отношений, базирующееся на экономических расчетах, происходит от тенденции рассматривать индивидов только в качестве экономических акторов и скрывать комплексные социальные отношения, включающие отношения между классами и взаимодействие между полами, в которые включена вся жизнь каждого человека. Рыночная модель, воспетая либералами, основывается на рациональном поведении экономических игроков, чье эгоистичное поведение в сфере торговли приводит к совокупному росту благосостояния. Труд домохозяек и женщин вообще чаще всего остается за пределами экономического анализа, который учитывает труд на производстве, но не в воспроизводстве.237 Этот образ «экономического человека» оторван от реального поведения людей в материальном мире; он гендерно окрашен в маскулинные цвета, так как экстраполируется от ролей и типов поведения, исторически ассоциирующихся с западным мужчиной (представителем элиты). Тем не менее этот образ используется либеральными экономистами для представления человечества в целом. Кроме того, он используется, чтобы скрыть властные отношения, которые внедряют различия получаемых индивидами выгод, основанные как на классовых и расовых, так и на гендерных отличиях. Взгляд на универсальность сверху вниз скрывает, до какой степени глобализация капитала и финансов строится на разделении, часто основанном на половых и расовых отличиях, как внутри сообществ, так и между ними. Иммануил Валлерстайн заявляет, что расизм и сексизм являются механизмами исключения, посредством которых универсальные ценности фактически применяются только к членам группы, получающей непропорционально большую часть преимуществ данной системы.238 Также подвергая сомнению универсальность глобализации, Кимберли Ченг и Л .Х.М. Линг выделяют два происходящих одновременно процесса; первый из них, либеральная интернационализация, или «глобализация сверху», описан либералами; а второй, менее заметный, — это глобализация, основанная на половых, расовых и классовых различиях239. Эта форма «глобализации снизу» затрагивает прослойку «непризнанного» труда — низкоквалифицированных и низкооплачиваемых услуг, предоставляемых сезонными работниками, большинство которых составляют женщины, в основном во внутренних секторах легкой промышленности. Женщины и девушки мигрируют в качестве фабричных рабочих, прислуги, предоставляют сексуальные услуги, в основном перемещаясь из бедных государств в богатые. Эта миграция женского труда часто является результатом необходимости повысить семейные доходы, которые терпят значительный ущерб под воздействием структурных перемен. Возрастает трудовая миграция женщин, она становится более обусловленной расовыми признаками; часто сопровождается продажей детей обнищавшими родителями; женщины, в основном принадлежащие к меньшинствам, при нелегальном пересечении границы выпадают из-под защиты государства. Отсутствующие в традиционных подходах к международным отношениям, эти вопросы ставят под сомнение общепринятое понимание пространства и территории; взаимодействие локального и глобального становится определяющим для понимания гендерных аспектов глобальной экономики1. Феминистские разногласия с «либерализмом сверху» можно сравнить с другими критическими взглядами, указывающими на углубление проблемы неравенства, которая не может быть решена верой либералов в наращивание благосостояния посредством инвестиций и торговли, и в то, что это благосостояние рано или поздно «перетечет» к менее обеспеченным. Составляя критический анализ теории, феминисты рассматривают такие вопросы, как глобальное разделение труда, более глубоко, чтобы понять причины нестабильного экономического положения женщин. Так как столь многие женщины подвергаются воздействиям изменений на рынке труда, многие феминисты сосредоточили свой анализ экономической глобализации на вопросах труда. влияние глобализации на гендерное разделение труда. Стараясь найти объяснение непропорциональному представительству женщин на нижних уровнях социально-экономической шкалы во всех обществах, феминисты обратили внимание на гендерное разделение труда, которое зародилось в Европе XVII в., когда определения мужчины и женщины становились всё более поляризованными за счёт растущего разделения между работой и домом, которого требовал ранний капитализм. Понятие «домохозяйка» перевело работу женщин в частную семейную сферу в противовес публичному миру рынка, населенному рациональными в экономическом плане мужчинами; это также совпадало с растущим противопоставлением души и тела, которое было типично для картезианского240 мышления. К таким гендерным конструктам, как «кормилец семьи» и «домохозяйка», — главным в современных западных определениях маскулинности и феминности в контексте капитализма — прибегали в разное время, чтобы поддерживать интересы государства и экономики241. Даже несмотря на то что многие женщины работают вне дома, ассоциация женщин с такими гендерными ролями, как домохозяйка, «хранительница домашнего очага» и мать, была институционализирована и стала выглядеть естественной, что вело к понижению экономической безопасности и автономности женщин242. Выступая в качестве рабочей силы, женщины оказываются непропорционально широко представленными в профессиях, связанных с заботой и опекой, или в «легкой» производящей промышленности, вакансии и занятия выбираются ими не на основе рыночной рациональности и исключительной максимизации дохода (как предполагает либеральная экономическая теория), а на основе ценностей и ожиданий, которым часто придается особое значение в женской социализации. Изучение ожиданий от соответствующих женских ролей может помочь нам понять, почему женщины непропорционально широко пред- ставлены в профессиях, связанных с заботой и опекой, т.е. в таких сферах, как образование, уход, социальная работа. Синтия Энлоу утверждает, что «современная» глобальная экономика требует традиционных представлений о женщинах — представлений, которые зависят от определённых общественных истолкований того, что понимается под феминностью и маскулинностью.243 Однако, несмотря на эти предположения о соответствующих гендерных ролях, характеризующих женщин как лишь дополнительно обеспечивающих семью, подсчёты показывают, что одна треть всех домашних хозяйств ведётся женщинами, причём половина из них — на Юге, но этот факт часто незаметен из-за ролевых ожиданий, основанных на понятии о том, что кормильцами семьи являются мужчины244. Представители социалистического феминизма, в частности, обратили внимание на то, как гендерные идеологии и структуры, так же, как и рыночные силы приводят к низким зарплатам и двойному бремени. В экспортно-ориентированных зонах в Азии, Африке и Латинской Америке 70-90% рабочей силы в 1980-х составляли женщины245. Отдельные феминисты утверждают, что женщины явля ются оптимальной рабочей силой для современного капитализма — ведь если они скорее считаются домохозяйками, чем рабочими, то им можно платить более низкие зарплаты, исходя из предположения, что заработная плата является для них дополнением к семейному бюджету. Дешевый труд женщин уходит корнями к первому промышленному перевороту в Великобритании и особенно преобладает в производстве текстиля, электроники и в том, что определяется как «легкая» промышленность. Компании предпочитают нанимать молодых незамужних женщин, которые могут достичь высокого уровня производительности при низкой зарплате; этих женщин часто увольняют, если они выходят замуж или решают завести ребенка. Из-за ожиданий, ассоциированных с традиционными гендерными ролями, (например, существует убеждение, что у женщин «ловкие пальцы», они обладают терпением, выполняя утомительную работу, и умеют шить «от рождения») ; такие виды работы не считаются квалифицированными и вознаграждаются соответственно в меньшей степени. Более того, политическая активность не согласуется с представлениями о женской респектабельности; предприниматели нанимают на работу женщин, будучи убеждены, что они станут «покорной» рабочей силой и не будут объединять усилия для достижения лучших условий246. Когда женщины, работающие в Южной Корее на фабриках, производящих кроссовки, начали объединяться в профсоюзы, компании переместились в районы с более авторитарными правительствами, такие, как Китай и Индонезия. Фэй Харрисон задалась вопросом, должен ли труд рабочих Юга быть столь низкооплачиваемым. Получая в среднем не более одной шестой части зарплаты их коллег в индустриальных странах, женщины Юга представляют собой самую дешёвую рабочую силу из всех, так как им платят по еще более низкому разряду, чем местным мужчинам, которые, в свою очередь, также получают низкие зарплаты. Это позволило Харрисон сделать вывод о том, что взаимодействие класса и пола является составной частью капиталистического развития на национальном и международном уровнях247. Не все ученые-феминисты тем не менее убеждены в том, что рост занятости женщин на низкооплачиваемой фабричной работе приносит вред. Линда Лим доказывает, что негативная стереотипизация женщин в экспортном производстве на Юге была основана на устарелых предположениях и обобщениях, полученных на основе информации, собранной в 1970-е годы на раннем этапе возникновения фабрик, работающих на экспорт. Лим заявляет, что зарплаты, время работы и условия на фабриках в экспортно-ориентированных зонах в целом лучше, чем на таких же предприятиях, работающих на внутренние рынки, поэтому они более востребованы248. Она также предполагает, что женщины, работающие на таких производствах, имеют тенденцию к более высокому уровню образования, чем у среднего рабочего в их странах, при этом также существуют различия в условиях оплаты в зависимости от возраста и семейного положения. Даже если этот вид работы оплачивается ниже, чем труд мужчин или рабочих Севера, многие утверждают, что это может быть лучшим вариантом для женщин в этих странах и лучше, чем отсутствие работы вообще; дополнительный приток наличных денег может значительно увеличить доход очень бедных семей. Это предоставляет женщинам больше финансовой независимости и более высокий статус249. В определенных случаях занятость женщин в экспортно-ориентированных зонах определяет изменения в гендерных отношениях. На американо-мексиканской границе, на «отверточных»250 фабриках женщины являются предпочитаемой рабочей силой, а большинство безработных составляют мужчины: т.е. женщины получают дополнительные возможности за счет мужчин251. В своем исследовании, посвященном африканским женщинам, Эйприл Гордон утверждает, что оплачиваемая работа — это важный источник могущества женщин; как и Лим, она не видит обязательной связи между капи тализмом и эксплуатацией женщин. Ссылаясь на африканский случай, она предполагает, что переход к капитализму, который уже приводит к увеличению участия женщин в оплачиваемом секторе, фактически усилит позицию женщин по отношению к мужчинам и разрушит влияние африканского патриархата, который предшествует как капитализму, так и колониализму. Для Гордон, таким образом, патриархат, а не капитализм является реальным источником подавления женщин252. Рут Пирсон внесла предложение о том, что единственным способом оценить обоснованность этих конкурирующих аргументов могут быть эмпирические исследования частных случаев (case-studies); такой анализ действительно демонстрирует, что опыт занятости женщин в промышленности характеризуется различным сочетанием маргинализации, включенности и эксплуатации. В некоторых районах доля женщин в составе промышленной рабочей силы уменьшается из-за модернизации технологии, тогда как в других районах женщины проявляют себя как многофункциональные работники. Пирсон заявляет о необходимости признать, что мы говорим не о структурно определенных процессах, а о гендерной идентичности, которая открыта для изменений, исходящих от самих работающих женщин. Тем не менее многочисленные исследования продемонстрировали, что женщины почти всегда являются предпочтительной «дешевой» рабочей силой; в сегодняшней глобализирующейся экономике индустриализация приводит к переходу всей сферы занятости на условия, характерные для женского труда253. Проблемы класса и пола являются составной частью еще одной глобальной проблемы труда — работы на дому. Так как компании отдают предпочтение более «гибкой» рабочей силе во всех частях света, стратегия «сдерживания затрат» использует надомников, которых легко нанять и уволить. Любые существующие национальные трудовые стандарты к ним не применимы, и поэтому «надомные» рабочие находятся вне рабочего класса и его правил; им обычно платят более низкие зарплаты, чем фабричным рабочим, и не платят совсем, когда нет никакой работы. Так как женщины, часто по необходимости, предпочитают работу, которую можно легче совмещать с семейными обязанностями, надомные рабочие в большинстве своем — женщины. Традиционное понятие о разделении труда, которое определяет женщин как домохозяек — категорию, ассоциированную с ожиданием того, что труд бесплатен, — узаконивает зарплату на низком уровне прожиточного минимума254. Характерное для индустриальной эпохи отделение дома от работы способствовало поддержанию этого несправедливого трудового Порядка. Тем не менее группы женщин начали действовать организованно, чтобы улучшить условия для надомников. В1996 г. Международная организация труда (МОТ) приняла конвенцию, установившую международные стандарты для людей, работающих на дому за определенную плату. Конвенция требует, чтобы правительства обеспечивали равные условия для надомных рабочих и других трудоспособных лиц. Это стало результатом организационной деятельности Ассоциации самостоятельно занятых женщин (Self-Employed Women’s Association — SEWA—располагается в Индии; ассоциация также включает пропагандистские группы надомных рабочих из Азии, Европы и Африки). Проблема тем не менее остается вне зависимости от того, ищут ли группы женщин равенства в рамках существующих категорий или ищут способ, как бросить вызов категориям, базирующимся на гендерных конструкциях, применяемых к труду.255 Даже в случаях, когда женщины получают выгоду от занятости, они продолжают страдать во всех обществах от того, что на них накладывается двойная или даже тройная нагрузка. В дополнение к оплачиваемой работе женщины продолжают исполнять большую часть своих обязанностей по дому и обязанностей в рамках неоплачиваемой общественной работы, которая представляется продолжением женской семейной роли. Часто мужчины неохотно берут на себя общественную работу, если она не вознаграждается в финансовом плане. Хотя есть ощущение, что женщины не «работают», когда они занимаются домашним хозяйством или добровольной общественной деятельностью, они на самом деле играют решающую роль в воспроизводстве труда, необходимом для оплачиваемой работы; более того, эти репродуктивные функции часто ограничивают возможности женщин работать за оплату. В узком смысле определение работы как работы в рамках финансовой экономики приводит к тому, что становится незаметным тот вклад, который женщины вносят в глобальную экономику. Хотя некоторые феминисты считают разрыв между производством и воспроизводством довольно существенным (так как он делает незаметным разнообразие женских ролей во всей экономике), он действительно помогает выявить часто скрытую и непризнанную оплачиваемую работу, которую женщины берут на себя из- за гендерных ролевых ожиданий.256 Хотя значительное внимание было уделено женскому неоплачиваемому труду по воспроизводству, феминисты неохотно принимались за анализ вопроса об оплачиваемых домашних услугах — проблемы, которая становится всё более и более интернационализированной из-за экономической глобализации. Так как здесь женщины обычно нанимают и часто эксплуатируют других женщин, оплачиваемый домашний труд являет собой сферу, где колониальные, классовые и расовые проблемы особенно остры. Часто игнорируемая, и в международных отношениях в том числе, проблема домашней прислуги стала предметом обсуждения во время войны в Персидском заливе в 1991 г., когда международные средства массовой информации обратили внимание на тяжелое положение азиатской домашней прислуги в Кувейте.1 Международная миграция домашней прислуги влияет на государства двумя главными способами: принимающее государство испытывает меньшее давление в вопросе о его ответственности за заботу о детях и социальном благополучии; а заграничные рабочие пересылают свои зарплаты обратно к себе на родину, внося вклад в межгосударственный финансовый обмен. В исследовании, посвященном занятости в Малайзии домашней прислуги из Филиппин и Индонезии, Кристин Чин относит увеличение количества иностранной домашней прислуги к 1970-м годам, когда малайзийское правительство ввело новую экономическую политику, созданную для того, чтобы обеспечивать рост через модернизацию экономики. Чин утверждает, что домашний труд, «предшественник» современной формы труда, который традиционно считался частной проблемой, находящейся вне сферы влияния государства, в действительности был сформирован самой государственной политикой. В случае Малайзии с конца 1980-х гг. государство нуждалось в малайзийских женщинах, чтобы восполнить нехватку трудовых ресурсов в промышленном секторе; поэтому, в свою очередь, иностранным рабочим были созданы условия для въезда в страну, чтобы они работали по дому и выполняли связанные с хозяйством обязанности. Это та сфера, которую государство неохотно регулирует. Таким образом, модернизация достигается за счёт работающих бедняков, многие из которых — иммигранты, не защищенные и часто работающие в особенно суровых условиях.257 Экономическая глобализация оказала различный эффект на работу женщин в сельскохозяйственной сфере. Эта роль является важной, особенно во многих районах Африки. Женщины включаются в мировой рынок посредством сельского хозяйства разными путями: они берут на себя производство сельскохозяйственных культур на продажу или работают на плантациях; зачастую они работают бесплатно в качестве семейного подряда, объединяясь в небольшие союзы, занимающиеся производством независимо от остальных или налаживая с ними контакт. Следовательно, мужчинам доступ к деньгам, новым навыкам и технологиям открыт в большей степени, в то время как женщин продолжают определять как иждивенцев или как рабочих, способных производить не больше прожиточного минимума.258 В действительности с переходом сельско го хозяйства в сферу денежной экономики, часто ориентированной на экспорт, — это явление стало чаще по мере воздействия на государства ограничений, связанных со структурными изменениями и вынуждающих их открыть рынки и участвовать в международной торговле, — женщины стали стремиться, оставаясь в рамках прожиточного минимума, переходить в производство для нужд семьи, что на деле привело к увеличению субсидирования мужчин-рабочих, непосредственно связанных с глобальной экономикой. Еще один способ, при котором женщины субсидируют глобальную экономику,—это их работа в теневом секторе. В исследовании теневого сектора экономики Ямайки в 1980-е гг. (в период, когда Ямайка подвергалась структурному регулированию со стороны МВФ) Фэй Харрисон отметила, что неформальный сектор дополнял крупномасштабное производство, принимая на себя те задачи, которые такое производство считало невыгодными. Ориентированная на экспорт экономика Ямайки не могла удовлетворить спрос на внутреннем рынке—ощущалась также нехватка товаров первой необходимости. Эти товары поэтому производил и продавал теневой сектор экономики по более низким ценам. Харрисон утверждает, что наличие теневого сектора с большим предложением рабочих мест, которые непропорционально занимали женщины, составлявшие среди безработных в два раза большее, чем мужчины, число, уменьшило стоимость труда для больших корпораций и обеспечило дешёвыми доступными товарами оплачиваемых работников, тем самым, однако, способствуя снижению их зарплат.259 В целом женщинам легче включиться в неформальный рынок труда, так как он предоставляет более гибкий график работы, который может быть легче приспособлен к выполнению женской репродуктивной функции; поэтому женщины, являющиеся кормилицами семьи, слишком широко представлены в неформальном секторе, что частично объясняется их относительной бедностью.260 Феминисты в целом согласны, что последствия политики структурного регулирования (ПСР) двойным бременем легли на женщин из-за ожиданий, связанных с гендерным разделением труда. Для того чтобы увеличить внешнеторговый обмен, необходимый для выплаты долгов, целью политики структурного регулирования стало уменьшение внутреннего спроса и увеличение производства и предложения, особенно в частном экспортном секторе; многие критики утверждают, что ПСР особенно тяжёлым грузом ложится на бедных, т.к. государственные органы социального обеспечения и правительственная бюрократия сокращаются, а субсидии, особенно те, которые отводятся на питание, урезаются. Обычно городские районы больше страдают от такого рода последствий; в сельских областях есть больше возможностей выращивать урожай, а производство сельскохозяйственных культур на продажу приносит доход от экспорта; в таких областях иногда происходит рост доходов благодаря высоким рыночным ценам на урожай. Феминисты утверждают, что SAPS часто связаны с гендерными предрассудками. Так как продажа собранного урожая обычно контролируется мужчинами, рост прибыли от сельскохозяйственного производства может не приносить женщинам соответствующего дохода. Ввиду того что государственный сектор традиционно предостав ляет много вакансий для женщин, проживающих в городах, задержка в выплате зарплат и уменьшение занятости непропорционально высоко влияют на женщин, особенно на тех, кто принадлежит к среднему классу и является учителями, социальными работниками и воспитателями. Когда количество социальных служб сокращается, женщины дома берут на себя заботу о детях, стариках, больных, а это означает, что они работают больше, а получают меньше.261 Так как внедрение ПСР обычно означает увеличение цен на продукты в условиях, когда государство уменьшает субсидии на питание, последствия этого непропорционально обрушиваются именно на женщин, которые должны для этого приспосабливать свой семейный бюджет, увеличивая долю неоплачиваемого труда, получая зарплату или уменьшая общие семейные расходы, — эти издержки обычно несут женщины или девочки.262 Несмотря на то что в докладе Всемирного банка женский труд и неформальный сектор экономики объявлены «нишами» при переходе к современному капитализму в Африке, женский неоплачиваемый труд имеет свои пределы в случае, если здоровье женщин и необходимое потребление ими пищи не соответствуют норме.3 Как обсуждалось ранее, когда в домашних хозяйствах наблюдается спад доходов, у женщин появляются стимулы к миграции — либо в районы, ориентированные на экспорт, либо за границу, часто в роли домашней прислуги. Такое гендерное влияние ПСР происходит из-за различных ожиданий от женских ролей в производстве и воспроизводстве. Несмотря на то что понятие гендерного раз деления труда, происхождение которого относится ко времени развития капитализма и государственной системы, обеспечило важное понимание негативного влияния глобализирующейся экономики, всё же этот сюжет основан на западном опыте. Как напомнили нам феминисты постколониального направления, важно принять во внимание то, что феминисты на Западе не навязывают свои собственные исторические мета-комментарии, критикуя современных либералов, особенно в своих работах о так называемом третьем мире. Также очень важным является то, что анализ опыта женщин в странах «третьего мира» не упрочивает понятие о разрыве между Севером и Югом, столь очевидное в большинстве литературы по международным отношениям. В рамках этого разрыва Юг представляется как бедный и неразвитый, а Север как богатый и преуспевающий; но формы гендерного притеснения и гендерной иерархии существуют практически во всех частях света, в то время как формы патриархата изменяются в зависимости от культурного, расового и классового разделения. В действительности феминисты постколониального направления используют термин «третий мир», чтобы заострить внимание на границах Севера и Юга: в «третий мир» они включают женские меньшинства, пребывающие на Севере.263 Чандра Мохейнти, признавая, что феминистские исследования всё еще очень маргинализированы в США, утверждает, что западные феминистские исследования о женщинах в странах «третьего мира», должны рассматриваться в контексте глобального преобладания западной науки.1 Феминисты постколониального направления отмечают, что женщины стран «третьего мира» встречают многостороннее давление, основанное как на расизме и империализме, так и на патриархате, внимание которому уделяется в западных феминистских исследованиях. Предостерегая от чрезмерного интереса к проектам западных феминистов, Эйприл Гордон заявила, что, несмотря на существование патриархата, женщины часто чувствуют большую солидарность с мужчинами, чем с другими женщинами;2 женщины из стран «третьего мира» утверждают, что акцент западного феминизма на разделении труда по половому признаку создаёт искусственную конкуренцию между мужчинами и женщинами, что приводит к недооценке их общих интересов в экономическом выживании. Тем не менее также справедливо то, что западные формы патриархата распространились по всему остальному миру посредством империализма, где «цивилизованное» поведение часто приравнивается к поведению западных мужчин и женщин, особенно к поведению, основанному на подходящих гендерных ролях. Часто коренные жители колоний описывались при помощи терминов, имеющих гендерную и расовую окраску, например «инфантильные», «эмоциональные», «зависимые», такие пережитки всё еще появляются в сегодняшнем политическом и академическом дискурсе по поводу Юга; программы либеральной модернизации 1950-1960-х гг. поддержали в идеале то, что считалось современным, что соответствовало идеализированной западной маскулинности. Современность отображалась как противовес феминизированному и традиционному домашнему хозяйству; она требовала появления рационального и индустриального мужчины, индивидуальной восприимчивости к новым идеям и убеждениям о том, что вознаграждение должно распределяться в соответствии с универсальными правилами.264 Даже закладывая проекты по улучшению жизни женщин, программы развития часто были основаны на западных предположениях о гендерном разделении труда. Хотя, как предполагает Гордон, африканские женщины не идентифицируют себя с частно-публичной дихотомией, планирование развития проникнуто сексистскими предположениями, основанными на зачастую неверном понятии о том, что семьи являются нуклеарными, состоящими из мужчины- кормильца и женщины, которая прежде всего является домохозяйкой.265 Процветающая сегодня разнообразная литература о женщинах и развитии поддерживает утверждения о том, что западное отношение к женщинам переносится на Юг. Это исследование может многое сказать о влиянии современной экономической глобализации и ранних модерни- зационных программ на жизнь женщин. Как правило, такая литература игнорируется наукой о международных отношениях и международной политэкономией, но из неё многое почерпнула феминистская МПЭ, и её эволюция демонстрирует важный пример развития феминистской теории в целом. роль женщин в развитии: расширяя повестку дня международных отношений. В течение 1950-1960-х гг. теория и практика развития были основаны на идее о том, что с помощью поддержки Запада и западного определения того, что значит быть современным, новые независимые государства на Юге могли резко начать свой самоподцер- живающийся экономический рост. Это было ранним воплощением глобализации в духе западного либерализма, который в своей научной форме обычно находился в рамках сравнительной политики и не включал литературу по МПЭ. Он обращал мало внимания на женщин в процессе развития и по большей части игнорировал вклад, который женщины вносили в этот процесс. Целью ранней литературы, посвященной роли женщин в развитии (РЖВР), появившейся в 1970-е годы, было сделать женщин в процессе развития заметными. В 1980-е годы акцент переместился на понимание гендерных отношений и на осознание того, как они влияют на жизнь женщин. Недавно под влиянием постколониального и постмодернистского феминизма эта литература сфокусировалась на развитии локального и подробного знания, при помощи которого можно оспорить гегемонию западной ортодоксальности. Эта литература, создаваемая женщинами в постколониальных обществах, внесла большой вклад в современные эпистемологические дискуссии феминистов, которые освещались в 1-й главе. Такая литература стала также важной отправной точкой для попыток феминистов расширить границы и предметную область науки о МО. Одной из самых первых книг, где была предпринята попытка преодолеть отсутствие знаний о женщинах, была работа Эстер Боузрап «Роль женщин в экономическом развитии», опубликованная в 1970 году. Боузрап отметила, что ранние модели развития не только не придавали зна- чения вкладу женщин, но и разрабатывали проекты, которые зачастую были вредны для женщин. К примеру, проекты развития, основанные на западном понятии о соответствующих гендерных ролях, зачастую не придавали значения роли женщин в сельскохозяйственном производстве и, поощряя развитие схем аренды земельных участков, основанных на западной правовой практике, в действительности уменьшали доступ женщин к земле. В то время как работу Боузрап критиковали за игнорирование репродуктивной роли женщин и иерархических гендерных отношений, которые, как правило, сохраняли женскую зависимость,266 ее книга преуспела в том, что сделала женщин заметными и стимулировала призывы к женщинам для интеграции в процесс развития. Осознание того, что к женщинам необходимо привлечь внимание, стало важной мотивацией, чтобы объявить 1975 год Международным годом женщин. Этот год ознаменовал начало Женской декады в Организации Объединенных Наций. Международные организации, в особенности Всемирный банк, начали создавать проекты для того, чтобы лучше интегрировать женщин в процесс развития. Литература по РЖВР классифицировала эти проекты по развитию в соответствии с тремя подходами. Подход с точки зрения благосостояния был создан для того, чтобы оказывать женщинам помощь в их репродуктивных функциях, таких, как мать и домохозяйка. Подход с точки зрения уменьшения бедности был призван уменьшить женскую бедность путем сосредоточения на основных потребностях. Подход с точки зрения эффективности, зародившийся в 1980-е годы, совпал с тенденцией к маркетизации и структурному регулированию и предпринял попытку бо лее полно интегрировать женщин в экономику в качестве рабочих.1 Эти усилия по интеграции женщин в процесс развития породили, соответственно, большое количество критической литературы.2 Проводя параллель с критикой либерализма, как правило, подход к РЖВР критиковали за пренебрежение гендерными отношениями. Критики утверждали, что Женская декада в ООН была частью неправильной стратегии по интеграции женщин в процесс, в котором они уже в полной мере принимали участие, а их труд, вознаграждаемый не в полной мере, является его неотъемлемой частью.3 Более того, литература по РЖВР в основном рассматривала женщин отдельно от мужчин; в ней не освещалась более радикальная проблема того, как гендерные отношения и тройная нагрузка уменьшают экономическую безопасность женщин. Выходящая в свет критическая литература стала фокусироваться на гендерных измерениях глобальной реструктуризации и на том, как процессы развития внедряются во властные структуры, связанные с этнической принадлежностью, расой, полом, а также с гендером. Литература, посвящённая гендеру и развитию (ГИР), сфокусировалась и на мужчинах, и на женщинах, а также на том, как отношения между ними должны быть изменены в случае предоставления больших возможностей женщинам. Это привело к фундаментальному пересмотру социальных структур и переосмыслению иерархических гендерных отношений, а также к признала Для уточнения данных подходов см. Moser, Gender planning in the Third World. 2. Для изучения критических перспектив по поводу литературы, посвящённой женщинам в развитии, см. главы в книгах Marchand and Parpart, Feminist/Postmodernism/Development; Marchand, Reconceptualizing «Gender* and Development; а также Pettman, Worlding Women, глава 8. 3. Goetz, Feminism and the Claim to Know, p. 138. нию того факта, что ситуация, в которой находятся женщины, не является однородной, а представляет собой результат многовекторных силовых отношений; другими словами, не может быть единой женской позиции.267 Переключение внимания с женщин на гендер состоялось не только в феминистской литературе, посвящённой развитию, но и в политических кругах, занимающихся этим вопросом; тем не менее этот переход не избежал критики, в которой утвервдалось, что внимание было отведено от женщин в некоторых случаях даже в сторону уязвимых мужчин. Этот вопрос рассматривался в более общем смысле в 1-й главе. Широкое распространение гендера также создало определенное разделение в рамках того, что феминисты подразумевают под этим термином, который был призван сфокусироваться на иерархических и неравноправных социальных отношениях. Выделение гендерных исследований в одно из главных направлений часто вело к разделению между феминистским наполнением термина «гендер», которое подчеркивало иерархические и неравноправные социальные отношения, и тем путем, которым этот термин вовлекался в определенные политические круги для обсуждения только проблемы женщин; это приводило к минимизации соревновательного характера отношений между мужчиной и женщиной. Когда понятие «гендер» используется в большей степени описательно, чтобы обозначить женщин, чем аналитически, чтобы подчеркнуть неравноправные отношения между мужчиной и женщиной, вопросы о власти могут не подниматься. Критики также иронизировали по поводу того, что термин, изначально несший в себе политический смысл, деполи- •газирован во многих политических сферах.268 Это привело к тому, что из обсуждения была исключена любая радикальная реструктуризация политических, экономических и социальных отношений, а ведь именно это было целью, достижению которой многие феминисты посвящали свою деятельность. Недавние исследования феминистов по поводу развития также подчёркивали большую важность знаний, получаемых от представителей Юга, чем от «экспертов» Севера. Используя постмодернистскую критику модернизации, некоторые исследователи поставили под вопрос представления о Юге как об отстающем и нуждающемся в спасении от развивающегося Севера как позицию, укрепляющую влияние северных агентств по развитию.269 Важная феминистская критика западных моделей развития, которая объявила одной из своих целей наделение женщин властью, возникает в рамках организации «Альтернативы развития и женщины — новой эре» (DAWN — Development Alternatives with Women for a New Era). Это сеть, которая связывает женщин-исследователей на Юге для выработки общего курса действий, основанного на исследованиях и анализе, которые выработаны женщинами Юга при использовании собственного опыта. Методология исследования организации, которая основывается на точке зрения феминистов, отличается от позитивистских подходов, как и от подходов, абсолютизирующих роль экономики. В данном случае она направлена по восходящей, начиная с анализа микроуровня опыта бедных женщин и связывая этот опыт с макроэкономическим уровнем. Методология исходит из предположения о том, что знания об одном уровне должны сообщаться со знаниями о другом. Признавая политическую природу процесса развития и дисбаланс силы внутри и между государствами, этот вид анализа отрицает разделение на публичную и частную сферы и отделение интуиции от рациональности. Он требует выдвижения новой «науки сопереживания», которая одновременно использовала бы и интуицию, и здравый смысл.270 Феминисты Юга, работающие в DAWN, признают, что женщины на Юге ощущают влияние многих видов подчинения, основанных на поле, расе и классе; чтобы облегчить эту зависимость, организация DAWN стала способствовать усилению власти женщин и их уверенности в своих силах. В то время как недавние экономические кризисы укрепили представление о женщинах Юга как об уязвимых или как о жертвах, нуждающихся в помощи со стороны Севера, они также создали литературу, вдохновленную организацией DAWN и мнением южан, под влиянием феминистов постколониального и постмодернистского направлений. Феминисты Юга делают попытки выработать знание и модели развития, основанные на различном опыте местных женщин. Такого рода литература предполагает, что разнообразие моделей развития может требоваться в зависимости от региона и социально-экономического положения. В большей степени, те, кто был маргинализирован в результате процессов развития и сил экономической глобализации, прокладывают свой собственный путь для решения проблем.271 Проводя параллель с феминистским переосмыслением определений безопасности (см. 2-ю главу), эта литература вовлечена в переопределение процесса развития. Одной из таких моделей является феминистская версия концепции устойчивого развития. Недавние дискуссии на Юге о женщинах, окружающей среде и устойчивом развитии (Women, Environment, < Sustainable > Development —WED) породили критику западных моделей как приводящих к росту экономического и гендерного неравенства, так же как и к деградации о1фужающей среды, которая уменьшает контроль людей над их жизнями и над использованием ресурсов. Феминистские модели устойчивого развития пропагандируют восходящие формы развития, которые подчёркивают важность контроля общества над ресурсами, разных образов жизни, а также переосмысления отношений между людьми и природой. Они также проводят связь между подавлением женщин и деградацией природы. В то время как западные модели устойчивого развития отдали приоритет необходимости сдерживать рост численности населения, феминисты Юга, пропагандируя человеко-центричное, управляемое репродуктивное здравоохранение, подчёркивают, что деградация окружающей среды является не только результатом роста численности населения на Юге, но и последствием высокого уровня потребления на Севере.272 Альтернативные модели развития, предложенные организацией WED, зависят от трансформации науки и знания. Знание местных жителей, зачастую зависимое, считается жизненно важным для устойчивого развития, причём в большей степени, чем научное знание западных «экспертов». Брайдотти и другие утверждают, что постмодернизм, с его вниманием к различиям и локальности, может совершить существенный вклад в разработку этих новых типов знаний. Ввиду того что постмодернизм признаёт различия и выходит за пределы дуализма и иерархии, он может внести вклад в разрушение силовых отношений, присущих процессу создания этих знаний; он предлагает новые важные способы критики научного рационализма и технологического развития.1 Дискуссии о развитии стали ключевым моментом в эволюции феминистских теорий. Именно в контексте обсуждения вопросов о развитии постколониальные и постмодернистские подходы внесли важный вклад в дискуссию о развитии. Постколониальные и постмодернистские подходы отрицают универсальность западных теорий, которые послужили основой для множества политик развития и доя международных институтов развития. Они подчёркивают необходимость локального, специфического и исторически подкрепленного анализа: негативным последствием западного подхода считается то, что теория и практика развития всё еще направлены с Севера на Юг, тем самым увековечивая северное доминирование и обоснованность западного знания. Как напоминают нам теоретики постколониального направления, мы, хотя и не можем говорить об однородном Юге, тем не менее должны помнить, что так называемый третий мир существует в рамках единого мира.2 Традиционные разграничения между внутренним и внешним, меэвду Севером и Югом, а также между развитыми и развивающимися странами должны быть подвергнуты деконструкции и проблема- тизации, если мы действительно хотим понять негатив- / 1. Ibid. Глава 3. 2. Parpart и Marchand, Exploding the Canon, Р. 17. ные эффекты глобализации и дать эффективные рекомендации, исходящие из локального знания и обстоятельств. Вклад, сделанный постмодернизмом в дискуссии о развитии, тем не менее зачастую подвергается сомнению. Признавая роль организации WED в предоставлении права голоса женщинам и появлении гендерных проблем в повестках дня международных организации по оказанию помощи, МридулаУдайагири не совсем уверена в ценности работ постмодернистского и постколониального направлений. Она задаётся вопросом, может ли постмодернизм привести к политической активности через буквальный анализ, в котором могут разобраться в большей степени только эрудированные в академическом плане феминисты.1 Удайагири доказывает, что не только постмодернизм может изучать различия; она утверждает, что политическая природа учения феминизма проистекает от одной из целей эпохи Просвещения — обобщения опыта, которое связывает нас для того, чтобы сформировать эффективные коалиции. Хотя феминисты постколониального и постмодернистского направлений обоснованно озабочены противостоянием гегемонистической позиции женщин Запада и западному знанию, гораздо более важно то, чтобы разделение мнений не стало препятствием на пути коллективных действий. Опасаясь дальнейшего развития такого хода вещей, а также того, что женщины Юга могут стать его жертвами, Брайдотти и другие предлагают союз между женщинами Севера и Юга, основанный на взаимном уважении и признании позиций. Основанная на взаимном обмене локальными знаниями, получаемыми в разных ситуациях, эта разновидность модели сильно отличается от западных моделей, полагающихся на знания элиты, которые берут свое начало исключительно на Севере.273 Именно этот тип знаний, подкреплённый политической и социальной практикой, часто пропагандируется теоретиками и практиками феминизма. В то время как некоторые либералы празднуют установление мира без границ, феминисты сегодня видят мир, в котором границы разделяют богатых и бедных. Эти границы не могут быть устранены только при помощи рыночных сил; зачастую они имеют расовую и гендерную основу. Хотя феминисты и не согласны с тем, что между патриархатом и капитализмом существует обязательная связь, большинство из них верит, что женщины имеют меньше доходов по сравнению с мужчинами из-за глобального разделения труда, которое непропорционально приводит к тому, что они получают недостаточно средств к существованию или работают по дому или заняты на низкооплачиваемых работах и должностях. Эти работы/роли в ответ на новые требования, применяемые к гибким условиям труда, эффективно субсидируют глобальный капитализм. В то время как эти роли изменяются в ответ на международную конкуренцию и нужды государств, которые пытаются конкурировать друг с другом в условиях влияния сил экономической глобализации, они не всегда вносят вклад в женскую экономическую безопасность и благополучие (что также возможно в случае с мужчинами, получающими низкую зарплату). Феминисты особенно заинтересованы в локальной/глобальной динамике. Используя метод анализа, который начинается на локальном уровне, они изучили тот предел, до которого глобальные эконо мические силы проникают вплоть до домашнего хозяйства, а также как деятельность на локальном уровне подкрепляет и поддерживает глобальный капитализм, часто за счёт тех, кто находится «на краю» экономики. Не доверяя универсальным аргументам по поводу экономической рационализации, феминисты утверждают, что негативные эффекты, оказываемые на женщин гендерным и расовым разделением труда, не могут быть поняты без анализа комплексных социальных отношений, в который включены жизни всех индивидуумов; многие верят, что зависимость женщин вызвана не безличными рыночными силами, а процессами, которые проистекают из сознательного политического, экономического и социального выбора. Феминисты, пишущие о современной экономической глобализации, утверждают тем не менее, что лишь когда эти процессы будут открыты и поняты при помощи знаний, получаемых не из центра системы, а из жизней и опыта тех, кто находится на краю глобальной экономики, прогресс может быть сделан в сторону значительного уменьшения этих гендерных и расовых границ неравенства. При этом не только экономические модели были перенесены с Севера на Юг, т.е. глобализация включает в себя большее, нежели только процесс проникновения либерализма: остальные западные идеи становятся глобализированными за счёт дискурса о правах человека и распространения западных демократических институтов. Я перехожу к этим типам развития в 4-й главе.
Еще по теме глава III. Гендер в мировой экономике: