Права ребенка в школе Педсовет: работа над ошибками?

Рынок начального и среднего образования за последние пять-шесть лет наконец отработал в основном свои механизмы.

Примета — престижные школы: гимназии, лицеи, школы с углубленным изучением иностранных языков.

«А что вы можете сделать для школы?». Подсказываем правильный ответ — это тоже вопрос: «Сколько?»

Монолог «неперестроившегося» учителя.

У нас была обычная общеобразовательная школа. Недавно мы получили лицензию и постепенно переходим на статус школы-гимназии. К нам потянулись — школа стала считаться престижной. Мы теперь имеем право отбирать детей в гимназические классы. Попасть к нам ребенку с улицы, которая территориально не прикреплена к школе, очень сложно, даже если его знания на уровне университетских.

Как это делается? Я сама видела не раз: родители несут в школу видеодвойки, компьютеры, конверты с валютой. Вслух сумма не называется, но я слышала реплику завуча: «Мог бы дать и больше». Это после того, как родитель вышел.

Престижная школа — это связи и деньги, которые можно назвать взяткой, а можно — спонсорской помощью. Эта помощь нигде не учитывается, не регистрируется. В школе появляются нужные вещи, допустим, мой кабинет (я преподаю английский) пополнился необходимым для учебного процесса пособием. Я не знаю, идут ли эти деньги еще и кому-то в карман, не могу утверждать. Но могу сказать с уверенностью, что поставить объективную оценку ребенку «спонсора» мне не дадут. «Как это знает плохо, а ты спроси еще. Вот завтра и спроси!» И каждый день на меня давят по поводу детей «территориальных», то есть тех, кто попал в школу без связей: «Что это ты ставишь «пять» за три ошибки?» Ошибки — забытая запятая и две зачеркнуты.

Пожалуйста, не называйте моего имени. Я ничего не боюсь, но могут прочитать ученики. Они, конечно, и так обо всем догадываются. Но все-таки: пусть они не знают всей правды.

Монолог униженного учителя.

Я работаю в престижной школе с углубленным изучением английского языка. У нас одна из самых острых проблем сегодня — это дети учителей. В дореволюционной России существовал устав, по которому строго запрещалось обучение ребенка в той школе, где работают его родители. Сегодня это — сплошь и рядом. Более того, меня просто уговаривали, чтобы я перевела свою дочь в школу, куда я пошла преподавать. И, честное слово, я долго не могла взять в толк, для чего им это нужно. Теперь, по прошествии трех с половиной лет, картина ясна абсолютно. Складывается круговая порука: я помогу твоему, ты — моему. Готовясь к беседе с вами, я специально подсчитала: у 80 процентов наших учителей дети учатся здесь же, у нас. Четвертый год подряд у нас по два выпускника получают золотую медаль. Один из этих двух — непременно ребенок учителя. Второй — как прикрытие — буквально притягивается, отслеживается. Странная закономерность: классы идут без отличников до 9-го, а после их начинают «делать». Вот ребенок, который отлично успевает по многим предметам. Но есть две-три «четверки». И директор говорит: «Ну не может ученик быть развит всесторонне, какая-то сторона западает. Давайте ему поможем».

В каждом округе Москвы при департаменте образования существуют медальные комиссии, которые ученика — претендента на «золото» в глаза не видят. Туда представляют классные журналы за 10-й и 11-й классы. У учеников-претендентов за эти годы не должно быть ни одной «четверки». Еще представляются школьные сочинения выпускника за весь последний год и его письменные экзаменационные работы по математике и литературе.

Учитель, знающий, что этим двум нельзя ставить ничего, кроме «пятерки», пребывает в унизительнейшей ситуации. 10-й и 11-й классы — это уже взрослые люди, их не обманешь. «Иванова ответила на «четверку», за что ей ставят «пять»?» Она отказалась отвечать — это вообще «двойка» в журнал, но ей не ставят. Под прицелом двадцати пар насмешливых глаз можно сорваться и поставить эту самую «двойку». И что тогда? А тогда журнал будет полностью переписан в конце года. Невозможно переписать только одну страничку, и если в этом классе работают десять учителей, все десять втихомолку, по просьбе администрации, будут переписывать. Я и сама переписывала. Аргумент: «Ваши дети тоже учатся здесь, а вдруг настанет момент, когда и у них возникнут проблемы?» Даже если вы бездетны, нужно найти в себе силы отказаться — окажетесь в изоляции, снимут надбавки к зарплате, не станут платить за кабинет, не дадут разряда, объяснив, что вы «не созрели». Что удивляет? За год рабочий классный журнал становится помятым, захватанным, там иногда второпях неправильно вписываются программы, путаются числа. А везем мы в комиссию чистенький, аккуратненький журнал, заполненный одним цветом. Учитель не может так работать: у него то фиолетовая ручка, то синяя... И медальная комиссия принимает этот журнал...

В школе мы говорим детям правильные вещи. А они видят ту же Иванову, которая к устному экзамену выучила только один билет и вытянула именно его. Потому что знала, где он лежит. Которая, когда никого нет, вечерком, после утреннего письменного экзамена, приходит в школу, чтобы переписать свою же, уже выправленную учителем работу. Сочинения, написанные ею за год, также заранее переписываются учителем.

Как чувствуют себя медалисты? Они послушны, вкрадчивы и тихи. Их тянут, им надо «играть». Остальные ребята? Посмеиваются, иногда допускают реплики, и только. Зачем себе портить оценки? Учителя? Страдают, говорят о неэтичности, но тоже — и только. У нас недавно был педсовет, мне запомнилось одно выступление: «Мы учим детей жить на примере литературных героев. К примеру, на образе Чацкого. А учить-то надо на Молчалине: сыграй, поклонись, прислужи, промолчи. А вот когда в силу войдешь, тогда ты будешь править бал».

Мы поражаемся беспределу, который творится в армии, в милиции, беспределу вообще. Но все закладывается в школе. Униженные учителя, вынужденные творить безнравственные вещи, – разве это не уроки беспредела?

Валентина Алексеевна,

классный руководитель выпускного

класса московской спецшколы

– Как вы думаете, нарушается ли в данном случае право на образование? Каким образом?

– Что бы вы предложили изменить?