ДОБРОВОЛЬСКИЙ Николай Александрович (1854 — 1918), управляющий Министерством юстиции, тайный советник.

Родился в дворянской семье. Образование получил на юридическом факультете С.-Петербургского университета. Службу начал в 1876 в Кавалергардском полку на правах вольноопределяющегося 1-го разряда.

В 1897 Н. А. Добровольский круто меняет свою карьеру и переходит в систему Министерства внутренних дел. Его назначили гродненским вице-губернатором, а в 1900 — губернатором. С 1898 несколько раз избирался почетным мировым судьей по Гродненскому округу.

В августе 1900 Николай Александрович получил придворное звание камергера Двора его императорского величества. В октябре того же года назначен обер-прокурором 1-го департамента Правительствующего Сената. С октября 1906 стал одновременно и сенатором. Тогда же получил чин тайного советника, а чуть позднее — придворный чин —егермейстера Двора его императорского величества.

23 декабря 1916 Н. А. Добровольский вступил в управление Министерством юстиции. Пробыл он на этом посту до Февральской революции. 28 февраля 1917 Добровольский, спасаясь от революции, укрылся в итальянском посольстве, но через несколько часов все же приехал в Таврический дворец и сдался новым властям. Из дворца был препровожден в Петропавловскую крепость. Чрезвычайная следственная комиссия официально предъявила ему обвинение в злоупотреблении служебным положением.

В 1918 Николай Александрович оказался в заложниках и попал в концлагерь в Пятигорске. 21 октября 1918 Н. А. Добровольский в числе других высших царских сановников был расстрелян.

Н. А. Добровольский стал последним царским руководителем органов юстиции и прокуратуры. Вследствие различных придворных интриг, в переломное и судьбоносное для Российской империи время во главе судебных и прокурорских органов встал человек, хотя и имеющий солидный практический опыт, способный и квалифицированный юрист, но все же не обладавший твердостью, присущей некоторым его предшественникам, недостаточно принципиальный, не способный надежно отстаивать интересы законности.

Новый управляющий Министерством юстиции (он не был утвержден в должности министра юстиции) был довольно близок к Высочайшему двору.

О своей службе, взаимоотношениях с царской семьей он подробно рассказал во время следствия, проводимого Чрезвычайной следственной комиссией. Приводим, с небольшими купюрами, его объяснение, данное комиссии:

Объяснение бывшего управляющего Министерством юстиции

Н. А. Добровольского, данное им Верховной Следственной Комиссии

12 апреля 1917 года

(Извлечение)

В Верховную Следственную Комиссию

содержащегося под стражей в Петропавловской крепости

Николая Александровича Добровольского

Объяснение

Вследствие данного мне Председателем Комиссии разрешения, имею честь изложить нижеследующее:

Я вступил в должность министра юстиции 23 декабря 1916 года. Положение было до крайности тяжелое. Не только Гос. дума, Гос. совет, вся печать, все общественные круги и все судебные ведомства были потрясены глубоко неправильным направлением нескольких крупных судебных дел. По Высочайшему повелению было прекращено дело Манасевича-Мануйлова и освобожден из-под стражи банкир Рубинштейн, обвинявшийся в тяжких государственных преступлениях.

В первый же доклад мой, когда я на простом обывательском языке изложил все обстоятельства дела, все что и почему волновало общественную совесть, что колебало доверие к правосудию, я не встретил никаких возражений. Государь сказал мне: «Да вы правы, надо назначить дело к слушанию и сделать это поскорее». Вернувшись из Царского Села, я тотчас же предложил председателю окр. суда назначить дело в ближайший срок и в тот же вечер распорядился информировать все крупнейшие газеты. Однако в течение нескольких дней газеты, хотя с первых же дней все обращались ко мне за проверкой позволения, почему-то замалчивали его, и только позже стали появляться короткие заметки, которые иногда сопровождались предположением, что «все делается для вида только» и что Мануйлову будет дана возможность скрыться до суда. Не имея власти взять его под стражу и понимая значение возможного побега, я просил Д-т Полиции немедленно принять меры к наблюдению за Мануйловым. 19 февраля дело было начато слушанием и закончилось известным приговором. Судебное следствие при этом по моему распоряжению производилось при открытых дверях.

Что касается дела Сухомлинова, то до вступления в должность я решительно ничего не знал, но сейчас познакомился с ним из подробного доклада производившего следствие сенатора Кузмина и наблюдавшего за производством его обер-прокурора сенатора Носовича. Доклад этот не оставил во мне никаких сомнений, что дело заключало в себе вполне достаточные основания, как к привлечению в качестве обвиняемого, так и к преданию его суду. В ближайшую поездку в Царское я доложил подробно все обстоятельства дела Государю со ссылкою на документы и предъявил схематический план окружавшего Сухомлинова немецко-австрийского шпионажа. (План этот по моему указанию находится в руках нынешнего министра юстиции). Государь очень волновался. По мере того как перед ним разворачивалась картина отягчающих Сухомлинова улик, волнение это усиливалось. Государь не раз прерывал меня восклицаниями: «Неужели это все так!», «Я бы никогда этому не поверил!», «Я так верил этому человеку, я не только уважал его, я его прямо любил». «Это какой-то кошмар, он казался мне таким чистым, честным и бесконечно преданным!» — После этого я доложил, что по окончании следствия последнее, согласно закона, должно быть представлено Его Величеству для испрошения согласия на внесение дела в 1-й д-т Гос. совета на предмет предания Сухомлинова суду. К этому я присовокупил, что сейчас взволнованное общественное мнение осыпает нас, т. е. правительство, судебные власти упреками, обвинениями и даже угрозами, предполагая в нас стремление это дело затушить, прекратить, но мой верноподданнейший долг вынуждает меня доложить ему, что в случае несогласия его на передачу дела в Гос.

Что касается дела Рубинштейна, то еще 4 Октября состоялось Высочайшее повеление об освобождении его, ввиду болезни, из-под стражи под залог в 500 т. рублей, но уже 5 этого же Октября последовало другое повеление, разрешавшее его арест в случае открывшихся новых обстоятельств или каких-либо противодействий производству следствия. Поэтому после доклада мне дела наблюдавшим за ним тов. прокурора Варшавской суд. палаты Жижиным, представившим мне и подробную записку и указавшим мне на целую сеть шпионажа, организованного Рубинштейном за действиями судебного следователя, и его, Жижина, я одобрил применение к нему вновь безусловного содержания под стражей. Обвинение Рубинштейна сводилось к трем главным пунктам. 1, оплата банками, находившимися в полном его распоряжении, валюты по векселям, принятым в германских банках, что по закону 20 ноября 1914 года признавалось действием в пользу воюющей державы и следовательно во вред России. 2, безусловные, прямо мародерские проделки с так называемыми «гарантийными письмами», которыми обеспечивался возврат банком авансов, выданных казной при посредстве этих банков владельцам заводов и предприятий, работавших на оборону, и 3, более чем подозрительное соглашение двух страховых обществ: «Якорь» и «Волга», через Стокгольм, со всеми обществами перестрахований Германии и Австрии. Таким путем в эти общества перестрахования поступали все сведения о принимаемых по стране заводах, фабриках, складах, пристанях, тоннаже судов, о движении и направлении этих судов и т.

Затем мною было обращено внимание еще на два весьма серьезных дела. Одно — об организованном немцами шпионаже в Финляндии, имевшем по всем данным связь со взрывами в Архангельске. Дело это находилось в руках весьма опытного и энергичного следователя Мошкевича и очень широко разрослось. Согласно его постановлению, я попросил Высочайшее разрешение на выделение из этого следствия и постановку на суд дела по обвинению 60 человек, относительно участия коих были уже установлены вполне исчерпывающие данные. Для успешного же продолжения следствия мною были командированы в помощь г. Мошкевичу еще 2 судеб. следователя. Эта организация представляет особую опасность, ввиду совершенной недостаточности пограничной нашей охраны вдоль сухопутной границы Швеции, ввиду слабой заселенности края вообще и ввиду того, что деятельность германских шпионов встречалась несомненным сочувствием в известных слоях Финляндского населения. Мне представлялось, что с этим делом, несомненно, имели связи и последние взрывы на ледоколе «Челюскин» и в гавани (название неразб. — Авт.). Туда мною был командирован энергичный и талантливый товарищ прокурора Случевский, который доложил мне результаты расследования за несколько дней до моего ареста. Доклад этот меня очень встревожил. Расследование обнаружило совершенно недопустимую небрежность в погрузке и выгрузке легковоспламеняющихся веществ, совершенное отсутствие всякой организации в складах и хранилищах, вообще полное бездействие и отсутствие какого-либо надзора со стороны местных властей. Я немедленно командировал г. Случевского с личным докладом по этому расследованию к морскому министру, у которого он был на следующий же день…

Вот и все более серьезные и крупные дела, с которыми я успел ознакомиться за те два месяца, что был у власти. Что касается общего характера деятельности моей как министра юстиции, то чины I и II департамента Министерства юстиции, их директора и оба товарища министра удостоверят, что все всеподданнейшие мои доклады, каких бы вопросов они ни касались, назначений, перемещений, награждений, пособий, помилований и т. п. делались не иначе как по докладу и совещанию в общем всех названных лиц присутствии, а также и все назначения, пособия и т. д., не требовавшие Высочайшего распоряжения.

Из отдельных моих распоряжений и мероприятий считаю возможным указать на следующие.

1. Тотчас по вступлении в должность я издал циркуляр о необходимости соблюдения самой строгой осторожности в применении такой тяжкой меры пресечения, как содержание под стражей…

2. Я возбудил вопрос о внесении вновь в Гос. думу законопроекта об условном осуждении, который был уже не раз внесен в Думу и почему-то взят обратно. Какое громадное значение могли бы иметь такие приговоры для всех лиц, впавших в преступление лишь по несчастному стечению обстоятельств!

3. Затем я твердо заявил о необходимости изменения, совершенно недопустимого, по моему мнению, отношения Министерства юстиции к инородцам. Меня давно возмущали ничем не оправдываемые угнетения поляков. Ставились постоянно препятствия и к вступлению их на службу по ведомству, и к перемещению и повышению в должностях. Мне были известны многие случаи, когда многократные представления судов к назначению на должности членов этих судов, судебных следователей, старших нотариусов и др., при прекрасных аттестациях прокуроров и председателей судов, оставались без удовлетворения по одной веской причине, что представляемые были поляками, а в действительности многие из них были только католики. И это в то время, когда в государстве на высших должностях, членов Гос. совета, сенаторов, губернаторов и крупных военных начальников служили поляки!

Одновременно мною было обращено внимание на ограничения вступления евреев в адвокатуру…

4. Законопроектов мною было внесено два. Один — о предоставлении права службы и пенсионных гражданским служащим в ведомстве, другой — о расширении права обвиняемых и защиты по вызову дополнительных свидетелей к судебному следствию. Кроме того, было предложено директору I Д-та Мордухай-Болтовскому подготовить законопроект об ограждении честных лиц от привлечения в качестве обвиняемых по делам, по которым не установлены составы преступлений. По действующему законодательству на отсутствие состава преступления можно жаловаться в суде, а на постановление суда можно приносить жалобу в судебную палату, решение которой является окончательным и жалобы на Палату в Сенат уже не допускаются. Между тем нередки случаи, когда дело доходит в Сенат уже в кассационном порядке, т. е. после состоявшегося приговора, и Сенат прекращает его на основе 1-й ст. Уст. уг. суд. по отсутствию состава преступления. Таким образом человека можно, оказывается, протащить через весь ужас привлечения в качестве обвиняемого, через скамью подсудимых, внести разорение и горе в семью и через год, два терзаний отпустить его с утешением, что весь ужас этого ему был причинен по ошибке, по неправильному пониманию закона. Я никогда не мог понять, почему в таких случаях не допускается жалоба в Сенат...

5. В Гос. думе состоялись два запроса ко мне, как министру юстиции. Первый: о неправильном распубликовании Указа 1 января 1917 года о назначении новых членов Гос. совета… Другой запрос касался каких-то неправильных действий низших чинов Тюремного Управления…

6. В бюджетной комиссии Гос. думы было обращено внимание на назначение некоторым новым сенаторам окладов, превышающих установленный новым законом о преобразовании Сената…

Вот все те действия мои, как министра юстиции, которые могли иметь большее или меньшее значение, но ввиду совершившихся событий я не могу не остановиться на моем отношении к политическим делам. До вступления в должность я никогда не имел никакого отношения к ним, и как министру мне тоже не приходилось иметь к ним какого-либо отношения, тем паче я убежден, что деятельность моя и в этом направлении не может заслуживать никаких упреков.

1. Когда брат мой, саратовский депутат А. А. Добровольский, с полною обстоятельностью доказал мне отсутствие достаточных данных по состоявшемуся в М-ве внутр. дел постановлению о выселении из г. Саратова 5 или 7 присяжных поверенных, я сейчас же вошел в сношение с м-ром внутр. дел и настоял на отмене этого постановления, о чем немедленно же и сообщил брату.

2. Когда ко мне обратился Бурцев с горячим, дышавшим искренним убеждением, заявлением о невиновности осужденного Пьяных, содержавшегося в Шлиссельбургской крепости, я немедленно разрешил ему свидание с последним, а когда после этого он опять явился ко мне, я объяснил ему установленный законом порядок возобновления дела, и ввиду встретившейся, по его мнению, надобности нового свидания, разрешил и это второе свидание.

3. Желая помочь Бурцеву в необходимых разъездах для собирания нужных сведений, я предложил ему возбудить ходатайство об освобождении его от полицейского надзора. Он отказался сам ходатайствовать об этом, и тогда я испросил в ближайшем докладе соизволение Государя и сообщил об этом м-ру внутр. дел.

4. Аресты центрального военно-промышленного комитета были совершены Министерством вн. дел без всякого моего ведома и согласия, а когда дело было передано суд. следователю, мне было доложено, что основания для ареста были достаточные. Когда же 24 февраля ко мне явился председатель Гос. думы, я тотчас же распорядился доставить ко мне подлинное дело, но исполнить этого не пришлось, так как я сам оказался арестованным.

5. В предпоследний доклад мой в Царском Селе, кажется 16 февраля, зашел разговор о той безмерной тяжести, которая ложится на все население, на всю страну, длительностью упорной и жестокой войны, о тех колоссальных жертвах, которые несет вся страна, о недовольстве, которое растет в населении, из которого чуть не 10 % уже взято под ружье, оторвано от своих хозяйств, своих семей, своих ремесел, о безусловном падении того патриотического воодушевления, происходившего в начале и т. д. Зашла речь о необходимости сделать что-нибудь для народа, для той громадной армии, которая несет на себе всю тяжесть обороны. Государь относился к этому вопросу в высшей степени сочувственно, говорил, что он сам об этом уже много думал и говорил с Председателем Совета министров кн. Голициным и другими министрами. С своей стороны я докладывал, что после каждой войны, начиная с Крымской кампании, всегда возбуждался вопрос о наделении землей участников войны, составлялись предположения, прекрасные проекты, но тогда они осуществления не получали, что по Георгиевскому комитету, мною руководимому, мы разрабатывали законопроекты об улучшении землепользования, но только Георгиевских кавалеров. Обширный проект этот, разрабатывавшийся при участии представителей М-ва финансов, Крестьянского Земельного Банка, М-ва земледелия и др. в декабре месяце был внесен через Председателя Совета министров в Совет м-ров для дальнейшего направления в законодательные учреждения, но необходимо то же самое сделать и в отношении армии вообще. Обсуждая и другие льготы, которые можно было бы даровать населению, я обратил внимание Его Величества и на амнистию по политическим делам. При несомненном росте недовольства в народе, я считал эту меру весьма желательною. Государь с большой живостью, не только выразил согласие с моим мнением, но и поручил мне тотчас же разработать проект такого манифеста. Я поручил разработку монтажа этого манифеста директору I д-та Мордухай-Болтовскому. Я надеялся осуществить это доброе предположение к Пасхе, но судьбе угодно было распорядиться иначе и этот светлый праздник мне самому пришлось сидеть в одном из тех казематов, из которых я думал освободить к этому радостному дню заключенных в них политических арестантов!

Вот все, что касается моей деятельности. Существуют ли против меня какие-нибудь обвинения и в чем, мне неизвестно, и поэтому мне оправдываться не в чем, но я не могу оставить без объяснения некоторые совершенно незаслуженные и столько же беспочвенные обвинения, которые отчасти высказывались в Думе и которые с особым усердием поддерживались в некоторых газетах. Так, намекали, что я, как чуть ли не все члены кабинета, достал портфель при посредстве так называемых «темных сил». Сильно сомневаюсь, чтобы это было возможно в отношении громадного большинства кабинета, если не всех его членов. Что же касается меня, то упрек является совершенно нелепым и ни на чем не основанным. Только не зная моего положения, моего служебного прошлого и моих отношений к Царскому Дому, можно было говорить о чем-нибудь подобном. Вся моя 40-летняя служба и положение и заслуги мои создавали за мною право на занятие такой должности, может быть даже больше прав, чем у некоторых иных предместников. Вот краткий формуляр этой службы, который может быть легко проверен. В 1891 году я был назначен прокурором Митавского суда. После (блестящей) по результатам дел моих ревизии Министра Н. В. Муравьева в 1895 году я за отличие был переведен в один из крупнейших судов на ту же должность в Рижский суд. В 1896 году я получил предложение министра внутр. дел Горемыкина, которого я в глаза никогда не видел и который меня знал только по служебной моей репутации, принять должность вице-губернатора в Гродно, с тем чтобы через несколько месяцев заменить там же губернатора. Господь Бог послал мне такой успех в управлении губернией, какой вероятно имели немногие губернаторы. Это могут удостоверить: члены Гос. Совета по выборам от Гродненской губернии (фамилии неразб. — Авт.), и член Гос. думы А. А. Ознобишин, и я твердо уверен: все представители этой губернии в обоих палатах. Это может удостоверить также б. директор II д-та М-ва юстиции Н. Д. Чаплин, который, ввиду чрезвычайного успеха моего, был командирован ко мне Н. В. Муравьевым со специальным предложением: вернуть меня в ведомство и занять должность обер-прокурора I д-та Прав. Сената, причем мне было предоставлено поставить свои условия. Я отказался от всяких условий, и в 1900 году состоялось мое назначение, и в этой должности я пробыл 15 лет. Я застал I д-т крайне обремененным делами. К концу года оставалось более 17 т. нерешенных дел. Состав канцелярий был слишком недостаточен. После многократных, настойчивых ходатайств я добился, наконец, в М-ве финансов увеличения личного состава, но лишь в половинном размере того, что было действительно необходимо, и только Гос. дума уже помогла довести состав канцелярии до лучшего положения. Я также долго не мог добиться расширения помещения Сената и только тогда, когда предложения мои были внесены в Гос. думу и мне удалось пригласить несколько человек Думы и в том числе покойного (фамилии неразб. — Авт.), который лично убедился в невероятной тесноте, в которой приходилось работать Сенату, в конце концов был открыт кредит в 1 100 000 руб., на который был приобретен соседний дом. Перестройка этого здания и приспособление его на нужды учреждения производились под моим руководством и наблюдением. Было обращено внимание мною и на улучшение материального положения рабочих Сенатской типографии, и был распространен на них закон о пенсиях и пособиях рабочим, пострадавшим при исполнении профессиональных своих обязанностей. Благодаря этим мерам за все 15 лет не было ни одного случая каких-либо недоразумений с рабочими и даже в 1905—6 годах, когда чуть ли не все типографии в городе бастовали, Сенатская типография спокойно продолжала свою работу. Точно так же за мое время было улучшено положение низших служащих канцелярий, крайне ничтожные оклады (от 90 руб. в месяц) были удвоены. В 1911 году ко дню 200-летнего юбилея Сената под моим председательством особая комиссия издала крупный, в 5 томах, труд: «История Сената за 200 лет», труд, который был встречен большим сочувствием как в литературе, так и в публике. Я принимал деятельное участие в трудах Сабуровской комиссии по преобразованию Сената, а также Думской комиссии по тому же вопросу. В 1913 году был утвержден устав судо-сберегательной кассы для чинов канцелярии Сената, и я исходатайствовал у Государя из Кабинета Его Величества 20 т. рублей в основной капитал этой кассы.

Деятельность моя встретила полное одобрение 4-х министров юстиции. За 15 лет я получил 7 наград и похвальных благодарностей Государя Императора. Все мои сослуживцы от самого маленького чиновника до сенаторов включительно, я уверен, не откажутся удостоверить, какой любовью и уважением я пользовался и пользуюсь до настоящего времени среди них. С 1906 года я удостоен назначения сенатором, но еще 10 лет оставался при исполнении тяжелых обязанностей обер-прокурора.

Вот мое служебное право, мои служебные заслуги. И странная вещь, те самые газеты, которые так обрушились на мое назначение, неоднократно, с давнего времени, как только заходил слух о перемене м-ра юстиции, указывали на меня как на одного из вероятных кандидатов!

Теперь я перехожу к моему отношению к Царскому Дому. С 1900 г. я был Камергером, а с 1906 г. Егермейстером Высочайшего Двора. В более близких отношениях к семье Царской я стал за время служения в Гродненской губ. При посещении Беловежья я находился безотлучно при них. Я был приглашаем также и на все охоты в самом интимном кругу. Каждый день мы охотились вместе, вместе завтракали, обедали и вечером присутствовали на осмотре выставки убитых за день зверей. За эти пребывания я особо близко познакомился с Великим князем Михаилом Александровичем. Это знакомство поддерживалось и после перевода моего в Петербург. Я бывал у него в Гатчине и в Аничковом Дворце и встречался с ним в одном общем дружественном обществе. Отношения наши сделались особенно близкими после того, как он попал в опалу, и за женитьбу против воли Государя ему был запрещен въезд в Россию и на него наложена опека. В 1913 году я встречался с ним в Киссингене, где мы провели почти неразлучно несколько недель. В 1914 году по настойчивому его приглашению я приехал к нему в имение, в котором он жил в нескольких милях от Лондона. Мы совершили с ним и женою его несколько путешествий в автомобиле по Англии, ездили в Оксфорд, Кембридж, неоднократно бывали в Лондоне и в этой совершенно семейной обстановке я прожил около 3-х недель. Великий князь был совершенно подавлен оторванностью от России, тем унизительным положением, которое создавалось для него назначением опеки не только над имуществом, но и над личностью, как слабоумным или расточителем. Он открывал мне свою душу, и мы вместе горевали и отыскивали пути и средства вывести его из этого ужаса… Могу сказать, что такого родного, любезного и простого в лучшем смысле этого слова человека я никогда в жизни не встречал. Его нельзя было не любить. Все сколько-нибудь близкие к нему люди его прямо чуть не боготворили. — Мы остановились прежде всего на попытке воздействовать на Государя через близкого к нему графа Воронцова-Дашкова, ныне покойного. Я составил для отсылки графу записку, в которой указывал всю унизительность, притом совершенно ненужную, назначенной опеки. Михаил Александрович почти никогда не проявлял своей расточительности и был несомненно скорее рачительным человеком. Если же все-таки хотели охранить его имущество, то в распоряжении Государя, как Главы семьи Царской, были другие средства, менее унизительные, (чем) наложение запрещения на имущество. Затем мы ездили с Великим князем к Императрице Марии Федоровне, которая жила в это время в Лондоне, но и ей я изложил те же соображения относительно опеки и составил для передачи Государю также записку. 17 июля я простился с Михаилом Александровичем, а уже 19 числа был без всякого повода и оснований захвачен в Германии, арестован и вернулся в Россию только в сентябре. Великого князя я нашел уже в Гатчине, ему было разрешено с семьею вернуться в Россию и была дана в командование кавалерийская дивизия. В декабре, отправляясь с транспортом вещей для Брусиловской армии в Галицию, списался с Михаилом Александровичем, который находился тогда в Львове. Великий князь встретил меня с женой на вокзале, настоял на том, чтобы я непременно остановился у него, и я прожил у них несколько дней, а затем он мне предоставил свой собственный санитарный поезд для отвоза вещей на Карпаты. Вернувшись в Петроград, я снова принялся за хлопоты по снятию опеки. Мне удалось уговорить м-ра Двора поговорить по этому поводу с Государем, указав на совершенно неудобное положение, что человеку вверяется командование крупной частью армии, в то время как над ним учреждена опека над личностью. Это представительство имело успех, Государь обещал снять опеку по окончании войны. Через несколько месяцев, однако, так как война затягивалась, опека была снята и между братьями состоялось полное примирение. В декабре 1915 года я провел через Верховный Совет учреждений Георгиевского комитета вспомоществований Георгиевским кавалерам и их семьям имени Великого князя Михаила Александровича. Ему было предложено председательствование в этом комитете, на что он и согласился при условии, что я буду его заместителем в качестве вице-председателя комитета и председателя совета комитета. Государь принял на себя почетное председательство.

В августе 1916 года я прогостил около 2-х недель в имении Михаила Александровича Брасове, Орловской губ., а затем, когда он перед возвращением в армию был в Петрограде, я был вызван им из Смоленской губ. в Москву, где мы и провели несколько дней. В первое из этих свиданий он мне однажды сказал, что и он и Государь чрезвычайно довольны моей деятельностью по Георгиевскому комитету и что он решил просить Государя о моем назначении, если меня это устраивает, членом Государственного совета, за это я его сердечно благодарил.

Государю давно были известны мои добрые, чисто дружественные отношения с братом, но опала его одно время отразилась и на мне, Государь при представлениях ему был некоторое время необычайно сух ко мне. Все это, однако, резко изменилось со времени состоявшегося между братьями примирения. Когда я в первый раз после этого представился с отчетом о годовой деятельности по Георгиевскому комитету, Государь принял меня чрезвычайно любезно, много говорил о брате, говорил, что он знает, как я его люблю и что Великий Князь меня тоже очень любит, а когда я откланивался, сказал, что он желает меня к Новому Году назначить членом Гос. Совета. Это было 26 ноября 1916 года. 20 Декабря я был вызван по телеграфу в Царское, и Государь мне объявил, что ввиду увольнения министра юстиции Макарова, он решил меня назначить на его место. Я был совершенно озадачен. Я стал говорить Государю, что я боюсь, что не буду в состоянии справиться с этим делом, что мне уже 64 года и я не имею той силы и энергии, которые необходимы для такого трудного дела, особенно в такое тяжелое время, но Государь настаивал, ссылаясь на то, что он меня давно знает и уверен, что я справлюсь и что, если, наконец, здоровье мне не позволит, он меня удерживать не будет. Когда я согласился и уже выходил из дверей кабинета, Государь еще раз повторил: «Пожалуйста, не сомневайтесь в себе, я уверен, что дело в ваших руках пойдет как следует». Я не успел вернуться в Петроград, как через час или два мне уже был представлен указ.

Вот при каких условиях состоялось мое назначение, которому суждено было принести мне, так неожиданно и так незаслуженно столько бедствий и горести.

Все изложенное мною относительно моей близости с Михаилом Александровичем могут удостоверить: Главноуправляющий всеми его делами сенатор (фамилия неразб. — Авт.), Управляющий дворцом Алексей Сергеевич Матвеев и секретарь Великого Князя Николай Николаевич (фамилия неразб. — Авт.).

Затем в газетах появлялось не раз еще обвинение в том, что я помешал ликвидации немецких землевладельцев, добившись отмены продажи имений менонитов. Впервые заметка об этом деле появилась в «Новом Времени» и была инспирирована из лично враждебного мне источника, о чем я был в день появления ее извещен по телефону неким Левиным, представителем газеты «Русь», в которой сам иногда сотрудничал. Заметка эта прежде всего заключала ложь, — никакой речи об отмене продажи этих земель не шло, а был поднят вопрос о продаже паевых торгов и пересмотре дела; ввиду представленных доказательств, что громадное большинство менонитов голландцы и никогда в подданстве Германии не состояли. Этим делом заинтересовался Государь, поручил мне доложить ему прошение менонитов и, ознакомившись с доказательствами, на которые они ссылались, поручил передать председателю Совета министров повеление пересмотреть дело в особом совещании и затем представить на его утверждение. В Совете министров все единогласно признали необходимость проверки представленных доказательств, а министры финансов и внутр. дел заявили сейчас же о необходимости немедленно послать телеграммы в подлежащие учреждения о приостановлении торгов. А вот и основания для пересмотра этого дела. Менониты, несомненные выходцы из Голландии, поселились около 300 лет назад в Гданской области Ц. Польского. 126 лет тому назад, в царствование Екатерины, они переселились в Россию. Они сохранили до сих пор по своим религиозным делам сношения с Голландскими менонитами. За Голландских выходцев их признает и Голландское посольство в Петрограде, и голландское правительство. В своем домашнем быту они сохранили до сих пор свой язык. После первого раздела Польши часть менонитов с их землями попали под власть Прусского королевства, но огромное большинство перешло прямо из Польши в Россию, где и проживают 126 лет. В 70-х годах наше правительство нашло почему-то необходимым ввести в менонитских школах преподавание на немецком языке. Менониты протестовали. Неоднократно ходатайствовали о преподавании на русском языке и мне были предоставлены нотариальные копии с объявлений м-в внутр. дел и народного просвещения об отказе (?!) в таких ходатайствах. Вот и все дело… Нельзя же совать в один мешок этих людей с немецкими колонистами… Нельзя же было поступить в данном случае так, как это сделал известный генерал-губернатор Муравьев-Виленский, написав на одном докладе военно-полевого суда о приостановлении смертного приговора до расследования дела: «Повесить, а следствие произвести своим порядком». Несколько времени спустя после передачи дела менонитов в особое совещание, председатель последнего А. С. Стишинский, говорил мне в присутствии князя Голицина, что относительно 220 семейств, переселившихся в 1790-х годах в Россию, он убедился, что они действительно никогда не состояли в Германском подданстве, а относительно других есть сомнение, а уж Стешинского в германофильстве никто не заподозрит…

Еще как-то меня обвиняли в газетах в каких-то неправильных действиях по делу Киевских сахарозаводчиков. Но это дело производилось в Киеве, кажется, было окончено следствием еще до меня, я ничего о нем до сих пор не знаю, кроме того, что приходилось читать в газетах.

Наконец, когда я уже сидел в павильоне Гос. думы, мне было брошено, уже лично, кучками врывавшихся в комнату, в которой я был арестован, разнузданных и растрепанных солдат, что я «угнетал народ». И это побуждает меня сказать, что мною было сделано для армии и для народа. Вернувшись из плена, я тотчас же вступил в число учредителей «кружка Сената и всего судебного ведомства в пользу раненых и больных воинов». Кружок этот собирает на это дело несколько сот тысяч рублей в год. Чуть не каждый месяц целыми вагонами посылал белье, сапоги, подарки на фронт. В Петрограде созданы: большой лазарет и санаторий для выздоравливающих. Организован санитарный поезд и поезд баня. Сверх того я уже лично учредил в Сенате в тесном семейном кружке особую организацию помощи воинам в действующей армии. Здесь участвуют сенаторы и все служащие в Сенате и Сенатской типографии; одни жертвуют деньги, другие сами работают. Платных работниц нет, работают наши жены, дети и служащие женщины. Теплые вещи, белье, сапоги и подарки по несколько раз в год отправлялись непосредственно на фронт. Я сам возил такие транспорты два раза, раз, как я уже выше говорил, на Карпаты, а другой — на Люблинский фронт в корпус генерала Драгомирова. Складом заведовала моя жена и один раз сама возила вещи на Рижский фронт.

А вот что сделано учрежденным мною Георгиевским комитетом. За год существования собрали около 4-х миллионов пожертвований, исходатайствовали 10 миллионов из казны на пособия, постройку приютов, школ, санаторий и т. д. От разных ведомств исходатайствовали 46 т. стипендий в высших, средних и низших учебных заведениях, мужских и женских. Под Петроградом, близ Лахты открыт лазарет, а в Иоанновском монастыре школа-приют для девочек. В Нижегородской губернии на пожертвованном земельном участке на берегу Волги строится уже большая школа-приют для сирот. На Черноморском побережье нам отведены участки для постройки санатория, в Анапе, Сочи, а также близ гор. Нальчик. Разработаны планы и составлены сметы на постройку Сада-Города… близ Петрограда, всего 1 000 домов, для устройства дешевых квартир для Георгиевских кавалеров и их семей. Кроме упомянутого выше проекта и наделения землей, разработан и представлен военному министру законопроект об увеличении пенсий Георгиевским кавалерам. В июле месяце была организована плавучая выставка трофеев, которая, передвигаясь от Петрограда до Астрахани, принесла 230 т. комитету и несомненно способствовала поднятию настроения населения и сознанию его долга в отношении армии, приносящей такие тяжелые жертвы по защите родины. Затем эта же выставка, перегруженная в поезд, следует через Туркестан и направляется через всю Сибирь до Владивостока и везде встречается восторженно населением.

Но и до войны я работал для народа и, смею думать, был не врагом, а другом его. Проживая летом в имении своем... я уже много лет назад организовал там церковное попечительство, почетным председателем коего состою и по настоящее время. Я задался мыслью построить новую церковь в своем селе, где церковь пришла в совершенную ветхость. Весь приход по моему предложению обложил себя сбором в течение 5-летия, но собрать необходимых средств не удалось, и Государь Император из собственных средств пожертвовал нам на это 2500 р. При этом попечительстве я основал ссудо-сберегательное товарищество. Начав скромно с двумя тысячами рублей, оно теперь процветает и оборот его ежегодный превышает уже 30 т. рублей. Выдается крестьянам ссуда под хлеб, чтобы оградить их от скупщиков-жуликов, выдается ссуда на покупку семян, лошадей, скота, земледельческих орудий, на постройку домов и дворов, а в последние годы и на покупку земельных участков. Учреждены кассы: на похороны, на случай пожара и вступления в брак, причем бедным выделяется ссуда безвозвратная, а состоятельным за небольшие проценты. Устроен прокат сельскохозяйственных орудий. При содействии б. м-ра земледелия Кривошеина мы получили из М-ва… целый склад орудий и машин… Из того же М-ва мне удалось получить машины для изготовления бетонных камней, кирпичей и черепицы. Наконец, в имении моем устроен при содействии казенного Коннозаводства случной пункт.

Можно ли после всего этого сказать, что я не друг народа и не было ли счастьем для народа, если бы все его друзья сделали бы то для него, что в скромном хотя виде, в пределах средств и возможностей сделал я.

Вот мои объяснения, которые я могу представить в ответ на предъявленные мне обвинения, упреки и укоризны. Все сказанное может быть легко и скоро проверено. Может быть, следственная комиссия нашла бы возможным ускорить эту проверку или до окончания ее принять в отношении меня какую-либо другую меру пресечения. Уже 12 лет я страдаю довольно серьезным недугом — значительным расширением сердца. Продолжительное одиночное заключение, при строгом режиме и перенесенных нервных потрясениях, несомненно, ухудшило мое положение, а значительное похудание, я потерял, вероятно, за 5 недель около пуда, может создать и более серьезную угрозу. Между тем мне 65-й год и после всего что случилось, мне нужно успеть позаботиться о возможности еще обеспечить мою семью.

Николай Добровольский

2 апреля 1917 г.

Государственный архив Российской Федерации. Ф. 1467, оп. 1, д. 503, л. 21—31.

К концу 1916 года революционное движение в России усилилось. Один из лидеров Государственной думы — трудовик А. Ф. Керенский особенно активно использовал думскую трибуну для борьбы с царским самодержавием. Например, свое выступление 16 декабря 1916 года он начал так: «Господа, теперь вы сами видите, что слова, которые можно сказать о власти, которыми можно заклеймит власть, преступную перед государством, все сказаны…» А вот еще одно его высказывание, спустя два месяца: «Хаос налицо перед вами, и я спрашиваю вас, есть ли у вас сознание и чувство политической ответственности в этот исторический момент подчинить свои личные и классовые интересы единым интересам государства? Я вам скажу, что этого сознания у вас нет».

23 февраля 1917 года обстановка в Петрограде стала неуправляемой. Десятки тысяч обездоленных и голодных людей вышли на улицу. Спустя еще несколько дней толпы революционно настроенных солдат и рабочих заполнили залы Таврического дворца, где заседала Государственная дума. Вооруженный народ сам стал задерживать царских министров и сановников.

После отречения императора Николая II было сформировано так называемое Временное правительство. В качестве министра юстиции и генерал-прокурора в него вошел депутат Государственной думы А. Ф. Керенский.