§ 2. Изменение субкультуры преступников с конца ХХ века

В результате изменения политического и экономического курса страны меняется и жизнь осужденных в колонии. В частности, видоизменяются неформальные нормы, которыми руководствуются осужденные, претерпевают изменения и другие элементы субкультуры, такие как стратификация, татуировки, жаргон.

На этом фоне в 90-е годы XX в. криминальные группировки 80-х годов переросли в организованные преступные сообщества со свойственной представителям таких сообществ субкультурой^[23].

Первоначально представители таких сообществ опирались на ценности профессиональной преступной среды, в которой характерным атрибутом являлась фетишизация в уродливой форме идеи взаимовыручки, единого братства, понимания, поддержки. В связи с чем мотивом поборов, существующих в группировках, причем нередко под благовидным предлогом, выступало оказание помощи на лечение, родственникам, на устройство после освобождения того или иного осужденного, на похороны и другие подобные цели.

Таким образом, на наш взгляд, можно констатировать, что группировки являлись аналогами неформальных групп осужденных отрицательной направленности, содержащихся в условиях изоляции.

Г руппировкам была свойственна высокая дисциплина. Для ее поддержания использовались различные способы. В целях вовлечения в свои ряды новых членов вокруг лиц, не входящих в такие объединения, создавался неблагоприятный микроклимат, также применялись армейские способы поддержания дисциплины. Также существенное отличие данных группировок от традиционных для того времени организованных преступных групп заключалось в том, что они обладали высокой организованностью,

24

сплоченностью между членами группы .

Более того, преступники переходного периода еще меньше чем правонарушители 1980-х гг., стали опасаться активности правоохранительных органов в силу достаточно известных причин: низкая раскрываемость преступлений, коррупция в правовой системе, слабая профессиональная подготовка сотрудников МВД, следователей и прокуроров и, как следствие, безнаказанность даже самых громких преступлений, совершенных в последние годы. Полное пренебрежение к праву породило даже такую формулу, как «жить по понятиям»^{[24] [25].}

««Понятия» и «воровской закон», - пишут современные исследователи, - это набор вполне определенных правил, противостоящих «беспределу» и структурирующих общественное бытие. В конечном счете «воровской закон» - это биологическая справедливость, кодифицированный социальный дарвинизм в действии, эффективно регламентирующий права хищника и жертвы, слабого и сильного, при безусловном признании права силы^[26]. При этом права «слабых» ничтожны, но не равны нулю, а права «сильных» огромны и общеизвестны.

В стране, откровенно и последовательно живущей «по понятиям» ... вообще не возникает необходимости заниматься экономикой и политикой. Патерналистские инстинкты, психологические стереотипы массовой безответственности, социальная пассивность, укорененность «понятий» как общепризнанного инструмента урегулирования противоречий - все это создает объективную основу для того, чтобы словосочетание «криминальный режим»

27

превратилось из ругательства в констатацию» .

Субкультура лиц, входящих в молодежные группировки, весьма разительно отличалась от субкультуры представителей профессиональной преступности по ряду особенностей: относительно молодой возраст и занятость (трудоустройство или учеба), отсутствие судимости, противоречие образу жизни профессионального преступника тех лет, отсутствие элементарных знаний уголовного права, которыми обладал практически каждый профессиональный преступник .

Это было обусловлено бездействием органов государственной власти: «На наш взгляд, одним из недостаточно отработанных звеньев в данной причинно-следственной цепочке является практическое отсутствие прогнозов развития молодежной субкультуры и ее контркультурных образований»^{[27] [28] [29].}

Однако в дальнейшем произошло объединение лидеров таких группировок с лидерами профессиональной преступности. Об этом пишет А.Л. Александров: «В структуре организованных преступных группировок значительное место занимают лица, ранее судимые к лишению свободы. Часто они бывают руководителями и лидерами таких формирований, вследствие чего оказывают серьезное влияние на их преступную деятельность. Кроме того, указанная категория лиц является носителем преступных обычаев и традиций, что служит основой для воспроизводства как организованной преступности,

30

так и преступности в целом» .

По всей видимости, существование организованной преступности порождает и существование субкультуры ее представителей. Существование организованной преступности обусловлено как переделом собственности, так и наличием отраслей криминального «бизнеса», которые контролирует организованная преступность: «Сегодня возникает новое дворянство, новая аристократия. Она растет из простых людей, не важно, кем они были прежде: университетскими профессорами или бандитами, - но дети их уже учатся в Кембридже и будут стесняться своих родителей, а внуки просто забудут

31

своих дедов» .

Таким образом, на фоне изменения социально-экономической действительности и общественного сознания происходило видоизменение субкультуры сообщества преступников начала XXI века. До начала социальнополитических реформ в стране неформальные нормы криминальной субкультуры обнаруживались преимущественно в микросреде преступников. К началу XXI века сфера их действия расширилась в связи с резким ростом ^{[30] [31] преступности, криминализации все более широких слоев населения и разных сфер жизни общества .}

Изменение социально-экономических условий в стране приводит к тому, что идеологическая составляющая деятельности криминального сообщества отходит на второй план. Новое понимание основной задачи объединения преступников в сообщество уже не обозначает главной целью противоборство с государством (в лице правоохранительных органов).

Новая цель образует новые требования к соискателям лидирующих позиций в криминальном сообществе. Раньше «власть» в криминальном сообществе состояла из своего рода «жрецов», глубоко понимающих смысл криминальной идеологии. Это был своего рода ценз. Если человек не имел цельного понимания, деятельности криминального сообщества, у него не было шанса оказаться в «высших эшелонах власти» криминального сообщества. Он мог стать «вором в законе», его уважали за определенные заслуги, но в рамках всего сообщества его мнение не имело решающего значения^{[32] [33] [34].}

Все «научные исследования» советского периода, сводившиеся к тому, что лидеры криминального сообщества в большинстве своем деградировавшие личности, опровергаются этим фактом. Человек, не понимающий сути криминальной идеологии, не мог оказаться на вершине неформальной иерархии. Никакие «профессиональные» или организаторские качества, отличавшие конкретного «лидера», не давали ему шанса «получить доступ» к управлению сообществом, если его понимание криминальной идеологии

исчерпывалось лишь поверхностными представлениями о сущности

- 35

противоправной деятельности как системного явления .

И.А. Уваров и О.А. Соловьев полагают, что закатом ортодоксальной криминальной идеологии стали изменения в системе политических и социальных преобразований, начатых М.С. Горбачевым. По их мнению в качестве аксиомы можно утверждать, что, «когда любая идеология, вытекающая из цельного понимания закономерностей развития общества, сменяется идеологией, сложившейся из сиюминутной ситуации, возникает определенная закономерность - иные требования к качествам лидера»^{[35] [36] [37].}

Как следствие таких преобразований, в лидирующей группе криминального сообщества начинается своеобразная «ротация кадров». Теперь к управлению всем криминальным сообществом допускается не тот, кто понимает сущность криминальной идеологии, а тот, кто может в каждой конкретной ситуации адекватно реагировать на изменения в системе взаимоотношений: криминальное сообщество - правоохранительные органы (да, пожалуй, и власть в целом).

По мнению В.Н. Кудрявцева, на современной криминальной субкультуре сказались два обстоятельства:

1) произошло массовое вытеснение прежних «воров в законе» и присущих им взглядов и традиций новым поколением преступников, которые не изолируются от общей социальной среды, а наоборот, активно в нее внедряются, привнося свои «правила игры»;

2) наблюдается сближение преступной субкультуры с нравами современного кризисного общества, в котором «идет война всех против всех», что очень устраивает представителей воровского мира .

Ситуация, сложившаяся в стране на рубеже XX и XXI вв., не могла не сказаться на жизни тюремного сообщества. В 90-е гг. прошлого столетия и особенно в начале 2000-х гг. принцип «воровской жизни», гласящий о невмешательстве в коммерческую жизнь, был окончательно преодолен. Лидирующую группу начинают «наполнять лица», способные решать лишь частные вопросы. В условиях уголовно-исполнительной системы это «положенцы» и «смотрящие». Реакция на сиюминутные изменения в ситуации требует людей, способных не только быстро реагировать, но и принимать адекватные решения «здесь и сейчас». Оставшиеся у «власти» лидеры «старой формации» не отрицают необходимость решения этих задач, но они и понимают пагубность такой формы управления криминальным сообществом .

На свободе верхние слои криминальных сообществ, накопив свой капитал благодаря преступной деятельности, включились в официальные товарно-денежные операции, тем самым преступный бизнес все более начал срастаться с легальным, проникая в нефтехимическую, лесную, алмазную, алюминиевую промышленность и отдельные коммерческие банки^{[38] [39] [40].}

А.Н. Олейник абсолютно прав в том, что криминальная среда многое дала субъектам политики и экономики сегодняшней России. Более того, даже в повседневном поведении россиян присутствуют элементы, атрибуты тюремной субкультуры^[41].

В этих условиях, бесспорно, многие социальные связи объективно пронизываются материальными отношениями. Деньги, материальные ценности все активнее становятся не только символом богатства и власти, но и служат определенным мерилом личного успеха. Стремление к обогащению у многих граждан становится нормой поведения. Такой процесс в обществе все активнее набирает обороты. Отсюда различные интересы, в том числе и антиобщественные, получают самые многообразные формы выражения и проявления. Все более распространной становится норма обогащения одного человека за счет другого.

Безусловно, это проявляется не столько в интенсивном росте преступлений, особенно в сфере экономики, сколько, прежде всего в распределительных отношениях. Государству уже сложно гарантировать каждой личности в полном объеме право на труд, на отдых, на жилье, на бесплатное образование и достойное медицинское обслуживание, и социальное обеспечение. Естественно, многие такие процессы, происходящие

в обществе, не могут не отражаться на поведении осужденных, и, в конечном итоге, на решении задач, стоящих перед исправительными учреждениями, ибо исправительные учреждения и происходящие в них процессы не могут быть изолированы от общества, находиться вне политики государства^[42].

Более того, в пенитенциарной системе развиваются очень схожие негативные тенденции, что и в обществе: усиливается влияние лиц, имеющих значительные денежные средства; наблюдается рост правонарушений, направленных на противодействие законным требованиям администрации; недовольство большинства осужденных мерами, принимаемыми

администрацией по улучшению условий отбывания наказания; активно происходит вовлечение молодых преступников в группы отрицательной направленности поведения; усиливаются агрессивность и организованность преступников.

Во-первых, в течение незначительного промежутка времени изменилась система взаимоотношений в среде осужденных, усилилась ее стратификация. Интересы большинства осужденных все активнее стали как бы поворачиваться к тем ценностям, которые смогли бы им обеспечить успех и благополучие как в самой среде преступников в условиях изоляции, так и в дальнейшем - после освобождения. На волне этого стал более отчетливо формироваться и культивироваться образ «вора в законе» или иного преступного авторитета^[43]. Хотя сегодня сам образ стал несколько размываться, тем не менее, преступные авторитеты по-прежнему располагают большими финансовыми возможностями, с помощью которых они могут влиять на формирование субкультуры осужденных. Безусловно, на такое обстоятельство в значительной степени оказало воздействие качественное изменение состава осужденных. В места лишения свободы стали направляться все больше лиц, которые не только превосходят по интеллекту большинство осужденных, особенно за корыстнонасильственные преступления, но и имеют достаточно солидные финансовые средства и определенную связь с влиятельными людьми, находящимися на свободе, и располагают их поддержкой. Такие осужденные из числа «новых русских» благодаря своим возможностям легко находят контакт с преступными авторитетами, с отдельными сотрудниками из числа администрации учреждения, а в некоторых случаях даже используют их в своих целях.

Естественно, для многих преступников новой волны жесткие рамки статуса «вора в законе» или преступного авторитета виделись архаичными и даже примитивными, ибо влияния среди преступников можно добиться другими, более доступными для них способами. В свою очередь, «воры в законе» также были заинтересованы соблюдать паритет, поскольку понимали, что деньги в среде преступников играют большую роль. Поэтому не случайно, те «воры в законе», которые не смогли активно противостоять, стали

44

сотрудничать с ними .

Идеология криминального сообщества превращается в пустую традицию и «ширму», для решения иных, не имеющих отношения к ее сущности задач. Смена ориентиров у «лидеров» криминального сообщества превращается в способ получения личных благ (бери как можно больше себе). Так называемый «общак» превращается в атрибут, решающий личные задачи приближенных к лидирующей группе сообщества. В реальности высшей идеей становится идея получения как можно больше материальных благ (пополнение «общака»). Их должно быть как можно больше, не пытаясь понять, «почему?», «для чего?». Именно в этот период времени появляются роскошные виллы, машины и т.п. Кто пытается противостоять засилью лиц, стремящихся к личному обогащению, тот предатель, разрушающий устои криминального сообщества. В специальной литературе это явление получило наименование «борьбы «воров в законе» старой и новой формации». «Старых» просто устраняют физически (как ни страшно это звучит, это единственное средство решения этой проблемы)^{[44] [45].}

В системе организованной экономической преступности выделяются так называемые авторитеты, постепенно заменяющие прежних «воров в законе». Это уже «не татуированный зэк с почерневшими от чифиря зубами; он чисто выбрит, одет по последней моде, в его обслуге не только «шестерки», но и референты, помощники, адвокаты и телохранители. В повседневном обиходе у лидера несколько приватизированных квартир, дачи, автомашины престижных марок»^[46]. При этом его криминальный профессионализм принимает многоплановый, разносторонний характер: такой делец готов активно включиться и в легальную экономическую деятельность, и в избирательную гонку, и «заказать» убийство конкурента, и вовремя скрыться за рубежом^[47].

Процессы, происходящие в верхних слоях преступной элиты, не могли не отразиться на стратификации сообщества осужденных и их субкультуре. Во всяком случае, для большинства осужденных стало очевидным, что для того, чтобы быть «авторитетным» в их среде, необходимо не просто иметь деньги, а иметь много денег. Добыть их одному невозможно, да и опасно. Поэтому в местах лишения свободы, особенно в последнее время, существует много неформальных образований, но, как правило, наибольшее влияние на осужденных, на формирование норм и правил поведения оказывают одна- две группировки. Именно их лидеры решают большинство вопросов в системе отношений между осужденными. Поэтому не случайно, что многие осужденные, особенно из числа молодежи, проявляют интерес к таким группам, стараются быть полезными именно им и, конечно, в первую очередь их лидерам. Большинство из них со временем попадают в очень сильную зависимость, которая нередко и определяет дальнейшую жизнь молодых преступников.

Сохраняется тенденция к активизации противоправных действий осужденных, направленных на дестабилизацию деятельности исправительных учреждений. По-прежнему криминальные лидеры в местах лишения свободы и вне их пытаются распространять «воровские традиции», организовывать и координировать противоправные действия осужденных, оказывать воздействие на представителей администрации. Причем в некоторых территориальных органах администрация своими пассивными действиями создает необходимые для этого предпосылки, зачастую открыто перепоручая отдельным осужденным поддержание порядка в ИУ, взамен создавая им льготные условия отбывания наказания, в том числе разрешая пользоваться запрещенными предметами.

В данном случае прав В.Н. Кудрявцев утверждая, что криминальная субкультура никогда не подвергалась систематическому анализу, а нравы преступной среды - это и есть ее субкультура, которая в широком смысле этого слова является, к сожалению, частью общей культуры населения. По его мнению, нормы и правила уголовного мира, с одной стороны, поддерживают преступную среду, а с другой - разлагают молодежь, искажают общественное

48

сознание .

До сих пор остается дискуссионным вопрос о механизме формирования криминальной субкультуры, процессе приобщения к ней различных категорий граждан. К психологическим механизмам функционирования криминальной субкультуры относится феномен интеграции криминальной среды, т. е. ее стремление к объединению, сплочению. Криминальная среда как диффузно рассредоточенное по всей России и за ее пределами сообщество стремится к объединению и координации своих действий^{[48] [49].}

Интегрированные в криминальную сеть преступных сообществ, структура которых в России соответствует рыночной экономике, действующие в местах лишения свободы организованные преступные формирования выполняют свою традиционную роль по воспрепятствованию исправлению осужденных с учетом новых тенденций, заключающихся в том, что субкультурный авторитет поддерживается не столько приверженностью сообщества уголовным традициям и обычаям, сколько размером теневого капитала, имеющегося в распоряжении лица. Однако было бы ошибочным говорить о нивелировании системы искаженных ценностных ориентаций в пенитенциарной среде привычных правонарушителей. Отдельные нормы, традиции, обычаи и межличностные связи в начале XXI в., безусловно, изменились, но их функции сохранились. Правоохранительные же органы и законодательная система остались на ступенях переходного периода^[50].

В настоящее время существует тенденция к изменению структурного механизма сообщества осужденных в местах лишения свободы. Многие атрибуты становятся все менее значимыми, что связано с разрастанием масштабов профессиональной и организованной преступности. Это привносит в учреждения уголовно-исполнительной системы новое представление о возможностях и запретах. В результате появляются новые ролевые статусы, соответствующие указанным видам преступности. Следует заметить, что представители профессиональной и организованной преступности охотно идут на сотрудничество с персоналом исправительных колоний ради того, чтобы длительное время не находиться в местах лишения свободы. Доминирующей оказывается социальная роль, в определенной степени сходная с традиционной ролью, выражающей беспредел. Уважаемыми становятся осужденные, которые способны убить другого, сохранить преданность своей группе и быть готовыми ограбить, напасть на своих неприятелей или врагов других заключенных, более слабых осужденных из числа чужих либо не препятствовать совершению криминальных деяний другими членами сообщества. Эти осужденные в открытой форме противодействуют администрации, создают конфликтную криминальную ситуацию, несмотря на угрозу применения к ним жестких мер наказания^[51].

Подводя итог, необходимо отметить, что системный политический, экономический, социальный, идеологический и духовный кризис конца прошлого века привел к тому, что многие формы профессиональной преступности стали перерастать в организованную преступность. Данное обстоятельство привело к существенному изменению неформальных норм, которое совпало с кризисом официальной идеологии. Конец 80-х - начало 90-х годов ХХ века ознаменованы крушением «железного занавеса», переходом к новому политическому мышлению, плюрализмом мнений, что в конечном итоге привело к переходу от советской идеологии к идеологии толерантности, в основе которой лежал принцип «разрешено все, что не запрещено».

Криминальный мир всегда умел перестроить свою стратегию и тактику, опираясь на происходящие в обществе социально-экономические изменения. Этические воззрения уголовного мира никогда не были однородны. На современном этапе можно выделить четыре основные тенденции в криминальной субкультуре: 1) традиционализм (стремление к поддержанию классических «воровских» традиций); 2) модернизация устаревших «законов», взглядов уголовного мира под влиянием изменившихся социальных условий; 3) отрицание каких-либо обязательств, крайний цинизм и жестокость (неприятие социальных норм и «воровских законов», так называемый беспредел); 4) отказ от традиционализма, гибкость, высокая приспособляемость к внешним условиям, стремление к проникновению во властные структуры, связь с крупным бизнесом, политикой^[52].

Обобщая вышеизложенное, подчеркнем, что неформальные нормы сообщества осужденных лишены самостоятельности и во многом являются производными от существовавшей в то время официальной идеологии. В отдельных случаях даже наблюдается зависимость между неформальными нормами субкультуры сообщества преступников и официальной идеологией. Меняются общественные нравы, видоизменяются и неформальные нормы изолированных от общества преступников. Поэтому не случайно, что в России к началу XXI века сформировалась структура преступности, которая свойственна странам с рыночной экономикой, где субкультура преступного сообщества поддерживается не столько приверженностью членов такого сообщества уголовным традициям и обычаям, сколько размерами его денежных средств и имеющихся финансовых возможностей.

Приверженность к идеологии перестает быть решающим показателем. Идеология криминального сообщества постепенно переходит в разряд демагогии и ритуала. Реальным делом считается только то, что связано с получением материальной выгоды. В итоге криминальная идеология начинает приобретать исключительно прикладной характер, единственной целью которой является - "накопление средств", а власть в сообществе воспринимается в качестве средства получения личных благ. Основным направлением становится не столько решение задач, интересующих криминальное сообщество по существу, сколько умение эффективно находить источники получения прибыли. Это время, когда в «воровском сообществе» начинают преобладать представители кавказских национальностей. «Барыги» получат статус идеологов и руководителей «воровского движения». Вокруг них формируется новая криминальная идеология, внешне похожая на «старую», но по сути - другая. Нельзя быть внешне «идейным вором», а внутренне «барыгой» . Такое состояние неизбежно отражается на субкультуре осужденных.

Вместе с тем, по нашему мнению, пенитенциарная субкультура во многом консервативна, и новеллы не подмывают ее основ, поскольку она развивается в сознании преступного мира, находится всегда в противоречии с общечеловеческой культурой и, в конечном итоге, подпитывается различными криминогенными мотивациями многих осужденных. ^[53]