СВЕТСКОГО ЧЕЛОВЕКА О КНИГЕ "СЕЛЬСКОЕ ДУХОВЕНСТВО"

В развитии духа по началам христианства история представляет два противоположных направления: подчине­ние авторитету и свободное мышление Истины, возвещен­ные Христом, имеют целью оживотворить наше существо духом любви и заложить на ее основаниях строй обще­ственных связей.

На авторитете великих учителей веры и деятелей Христо­вой любви образовалась св. Церковь, состоящая из поучаю­щих и внимающих, указующих путь и идущих по этому пути. Это высокое значение Церкви достигается только согласием авторитета с нравственною свободою. История христианства представляет неправильные уклонения человека то к той, то к другой стороне, то стремление поставить авторитет выше сво­боды; то предать его анализу свободной мысли. Римские пер­восвященники присвоили себе звание христовых наместни­ков, видимых глав Церкви, власть вязать и решать, с притязанием на достоинство непогрешительности для своих приговоров. Духовенство требовало, чтоб светские подчиня­лись его толкованиям и наставлениям без участия собствен­ного размышления.

Наша православная Церковь подходит к идеалу Христо­вой Церкви. Она не захотела признать притязания запад­ного иерарха, но не впала в анархию толкований по личным соображениям. Она признает основою всякого тол­кования вселенский собор, где правила и наставления, пре­подаваемые учителями веры, принимаются сознательно сонмом верующих. В разные времена возникали вопросы о применении Христовых и апостольских истин к современ­ному состоянию общества христианского, и эти вопросы ре­шались соборами. Истины откровения вечны; род человеческий изменяется по воле мироправительных судеб. Всегда могут возникать вопросы, которых разрешение дол­жно последовать не иначе, как на вселенском соборе, а не- приговором какой бы то ни было власти.

Поэтому, крайне неправ автор «Мыслей светского чело­века» в своих нападках на сочинителя книги «Описание сельского духовенства». Благодаря письму М. П. Погодина, которого мы не имеем права подозревать в недостатке люб­ви к Церкви и отечеству, разъясняется появление этой кни­ги. Многое из рассказанного ее автором справедливо и может быть повторено сотнею голосов со всех концов Рос­сии; если с другим, особенно с изложением способов к улучшению церковного быта, нельзя вполне согласиться, то несомненно автор не заслуживает обвинения в кощунстве над Церковью и восклицаний: «до чего мы дожили!» Ему ставили в вину то, что он обличает дурных архипастырей; но во все века были и есть дурные пастыри, как были и есть достойные, и последние не могут принимать на себя тех упреков, которые постигают недостойных.

«Светскому человеку>> не нравится, что все толкуют о гласности. Он жалуется, что гласность оглашает не дело и не правду, а представляет одни карикатуры. Не станем раз­бирать, в какой степени проявилась у нас гласность, если только она сколько-нибудь проявлялась, но спросим автора, что лучше: если между делом и правдою проскользнет без­делье и неправда, или ради боязни безделья и неправды лишиться возможности видеть дело и правду и облечь себя на гробовое молчание? Конечно, при последнем положении все покажется хорошо, все будет шито-крыто, как говорят враги гласности; но это будет только казаться, Автору из­вестно, что казаться и не быть в самом деле тем, чем ка­жешься, есть самый противный христианству порок. Неужели автор считает нужным такое лицемерство для православной Церкви? Этим-то он и дает оружие в руки врагам православия; они скажут: следовательно, у вас в самом деле много другого, когда вы так не любите, чтоб о вас говорили, следовательно, ваше православие стоит на слишком слабых началах, когда вы опасаетесь, чтоб его не подорвали; если б оно было истинно, чего ж вам бояться за него? Истины, ничем нельзя подорвать; она всегда возьмет верх.

«Светский человеК>> уверяет, что в преследуемой им книге ложь и клевета. Отчего же он, не разобрав ее до конца, а открывши несколько мест, говорит с негодовани­ем: «стесняется сердце продолжать далее разбор, через ко­торый человек невольно повторяет оскорбительные хулы критики, хотя и для опровержения их?» Отчего же «свет­скому человеку» стесняться, если у него есть доказательст­ва, чтобы опровергнуть эти хулы, и есть способности, чтоб взяться за это дело? Напрасно автор «Мыслей» так стесня­ется: лучше бы, если б он опроверг то, что ему кажется неправдою, и другим дозволено было бы так же, с своей стороны, представить собственные наблюдения и доказа­тельства: тогда бы мы узнали, кто прав, кто виноват. «Светскому человеку» не нравится, что писатели дают ча­стным случаям повсеместную гласность, и приводит нас к такому заключению, что всякая несправедливость, нанесенная лицу, не должна быть представлена на суд об­щественного мнения; по крайней мере, на стр. 13 он жале­ет, что сочинитель «Описания>> приводит тяжелые воспоминания о своей школьной жизни и разделяет те же воспоминания с другими: в себе никакого нравственного религиозного вопроса, и в самом деле во всю жизнь остаются полными атеистами, не подозревая в себе этого; толпа раскольников, записанных в последнем числе православных, убегает от всякого сопри­косновения с Церковью... между тем, все кажется снаружи прекрасно, благосостоятельно! До сих пор, к сожалению, так и было; а чтоб этого не было, нужна гласность.

ДАВНО ЛИ МАЛАЯ РУСЬ СТАЛА ПИСАТЬСЯ МАЛОРОССИЮ, А РУСЬ РОССИЕЮ[24]

В NQ 7-м «Киевского Телеграфа» перепечатана под этим заглавием статья почтенного М.А.Максимовича, известного собирателя украинских песен и исследователя южнорусской старины. Эта статья написана в опровержение толков, буд­то киевская и вся западная Русь не называлась Россиею до ее присоединения к Руси восточной, будто и название Ма­лой России или Малороссии придано киевской Руси уже по соединении с Русью великою или московскою. Это мнение признается почему-то сродным тому, по которому русский народ делится на Русь, рутенов и московитов, из которых московиты причисляются даже не к славянскому племени, а к туранам.. Чтоб уничтожить (говорит г. Максимович) этот несправедливый и нерусский толк, надо обратить его в исторический вопрос.

Нам кажется, что нет ровно никакого родства между мнением о позднем усвоении имен Россия, Малая Россия и производных от них прилагательных, и мнением о таком непонятном для нас (что это Русь и рутены? где различа­лись такие названия в смысле отдельных одна от другой ветвей народных?) делении русского народа с происхожде­нием московитов от туранов. Одно из другого не вытекает, одно другим не условливается, одно без другого быть мо­жет. Вопрос, занимающий г. Максимовича, может, по край­ней мере, по отношению к тому времени, которого он касается, назваться историческим скорее в смысле истории риторики, чем истории- русской жизни. Нужно знать, когда начали заменять названия , «российский». Но важно, кто начал заменять? Слово Россия, рос, российский (с чем согласен г. Максимо­вич) греческого происхождения; греки переменили звук у на о, по введенному у них издавна обычаю коверкать ино­земные названия; в IX веке мы уже видим, что греки на- -зывали наших предков Ros; так в известном окружном послании Фотия о крещении Руси. С тех пор греки неиз­меняемо держались этого произношения и оно, конечно, с давних времен было у нас не безызвестно, потому что гре­ков было у нас много; но предки наши не усваивали такой формы по той причине, что трудно принять, вместо своего собственного, правильного названия, исковерканное чужи­ми. Не ранее, как в _конце XVI века (в восточной Руси после учреждения патриаршества, поставившего московское государство наравне с древнею Византиею в церковном до­стоинстве, а на западе и юго-западе — по мере сильнейше­го обращения русского православия к греческому и по мере ближайшего ознакомления с греческою словесностью вслед­ствие напора западного католичества) духовные риторы, выражаясь высоким слогом, стали иногда употреблять слова российский, Россия (например: «восприим скифетро рос­сийского царствия>>); но вообще это были редкие случаи и ограничивались, только сферою риторического щегольства. -Г. Максимович, при всех усилиях, не мог в Южной Руси найти примера ранее 1592 г., когда львовское братство об­ращалось в Москву к царю Федору Ивановичу с проситель­ными посланиями, в которых именует его светлым царем российским и вспоминает князя Владимира, крестившего весь российский род; г. Максимовичу не удалось, как вид­но, до самого 1654 г. найти более девятнадцати подобных случаев, и все они взяты из произведений церковной рито­рики.

Напрасно только г. Максимович хочет ввести в заблуж­дение своих читателей, уверяя, что московские митрополи- ■ды, бывшие до учреждения патриаршества в Москве, писались всеа Русии, а первый патриарх московский писал­ся уже и всеа Росии (1589—1605 (?). В «Актах историче­ских>> (т. I, стр. 429) можно прочитать этого самого Иова послание к Александру, грузинскому царю, которою -начи­нается: ия, например: Настасея, Палагея, Евдо- кея и пр. В Южной Руси оно не так противно фонетике тамошней местной речи, но никогда усвоено не было наро­дом до того, чтоб сделаться общеупотребительным обыден­ным названием.

Что касается до названия Малая Россия, то мы без г. -Максимовича знали, что оно употреблялось в духовной ри­торике до присоединения края к московскому государству, только чрезвычайно редко. И действительно, до 1654 года г. Максимович мог привести только четыре примера: 1) в послесловии к Алфологиону, изданному в 1619 году Пам- вою Берындою, говорится о печорской лавре: матерь твоя в Pocuu Малой; 2) в издании Октоиха 1630 г. говорится: в граде Леондополисе Малыя Росии; 3) в грамоте патриарха (греческого) Феофана: всем благочестивым христианом в Малой Росии, сыном церкви российския восточныя; 4) в универсале гетмана Богдана Хмельницкого 1648 г: вам всем обще малороссиянам... кому из вас любима целость отчизны вашей Украины Малороссийской... о увольненю от бед лядских всего народа малороссийского. В трех первых примерах слово «Малая Россия>> имеет такое же значение, как и название города Леондополиса. Если б кто- нибудь, въезжая в Львов, спросил: как называется этот го­роД? никто бы не ответил ему: Леондополис; так же точно, если б любого южноруса спросил кто-нибудь: как назыв-а- ется край, где вы все живете? никто бы не сказал: Малая Россия.

Что же касается до универсала Хмельницкого, обращен­ного ко всему народу, то мы считаем долгом, при этом случае, заявить наше сомнение в подлинности или, по крайней мере, в правильиости дошедшей до нас формы это­го акта. Нам известны две редакции этого универсала: пер­вая помещена в «Летописи Величка>> у Ригельмана и у событиями. Но и первая редакция заключает в себе признаки, побуждающие признать этот универсал если не совсем фальшивым, то чрезвычайно искаженным документом. Так, например, Хмельницкий называет себя гетман сущей обеих сторон Днепра Украины малорос­сийской. Но из всех актов того времени (а их осталось много) не видно, чтоб он так титуловался; до присоедине­ния к московскому государству он писался: Гетман войска его королевской милости запорожского, а по присоедине­нии: Гетман войска его царского величества запорож­ского. Гетманом же не только войска, но и Украины он не мог писаться уже потому, что гетман — значит главноко­мандующий; главнокомандующий же может быть' только над войском, а не над страною. Если б он хотел выразить свою власть над страною, отдельно от войска, то выбрал бы

другое слово. Так он и сделал, когда спорил с польскими послами и заявил свое право на Киев; он сказал: я пан и воевода киевский; вольно мне так рядить, а не сказал: я гетман киевский. Так один из предшественников Хмель­ницкого, Павлюк, желая показать свою власть, независимо от войска, которого назывался гетманом, еще вообще над Украиною, назвался опекуном Украины, Слово обеих сто­рон Днепра явно пахнет позднейшим временем, когда яви­лось двугетманство, а вслед за ним андрусовское деление, когда два днепровские побережья имели уже политическое и административное отличие друг от друга. При Хмельниц­ком никому в голову не пришло бы обозначать южнорус­скую местность таким образом и притом по поводу такого дела, в котором географический признак течения Днепра ровно ничего не значил. Говоря о присоединении русских земель к Польше, универсал впадает в грубейшую ошибку: Казимиру Великому приписывается присоединение к Поль­ше земель не только Киевской и Волынской, которые, по крайней мере, в XVII веке причислялись к польской Коро­не, но и литовских: Мстиславской, Витебской и Полоцкой, которые в XVII веке, во времена Богдана Хмельницкого, принадлежали не к Короне, а к Великому Княжеству Ли­товскому, а в те времена Великое Княжество Литовское хоть и было соединено нераздельно с Польшею, но все еще составляло отличное от последней политическое и админи­стративное тело. Это знал в то время каждый, кто только знал, что существуют на свете земли Витебская, Полоцкая и Мстиславская. Приписать присоединение их к Польше во времена Казимира Великого разве мог тот, кто вовсе не знал о различии Польши от Литвы. Но уж если в ком, то в Богдане Хмельницком никак нельзя предположить такого невежества: по единогласному свидетельству его врагов, он был человек образованный (literat, czlowiek uczony). Воз­можно ли в нем такое грубое незнание азбуки истории сво­его края, когда на этой истории опирались права русского , народа, которые он отстаивал? Подобное смешение глав­нейших понятий о составе польско-литовской державы и ее истории может быть допущено только лет через семьдесят после Хмельницкого, именно тогда, когда составлялась ле­топись Велички, где помещен старейший экземпляр этого универсала и, притом, оно возможно было только в той части Украины, которая давно уже принадлежала к России, да к тому еще у человека, не получившего основательного воспитания no своему времени, а начитавшегося как попа­ло разных сведений отрывками: таким и был Величко. Дей­ствительно, в первых- главах его летописи видно, что он не ясно себе представлял, каким образом русские земли под­пали под власть Польши, а по литовской истории не имел почти понятия. Так, напр., на 20 стр. первого тома, сооб­разно с анахронизмами, допущенными в универсале, при­писывается одному Казимиру Великому присоединение к Польше всех вообще русских земель и провинций, которые после ей принадлежали; а о том, что некоторые русские земли и провинции вошли в связь с Польшею иным путем, именно путем соединения Польши с Литвою, он, как будто, не знает ничего. Это сходство и заставляет подозревать, не сам ли Величко — творец того анахронизма, который мы указали в универсале. Если же не он, то все-таки, такой, который, подобно ему, обладал, в слабой степени историче­скими сведениями, а никак не Богдан Хмельницкий: и ме­нее его образованный, и менее его поставленный в необходимость знать состав польско-литовского государства и крупные события его истории, живучи в польской дер­жаве в XVII в., не сделал бы такой ошибки. Сам Величко не сделал бы ее, если б родился пораньше и не принадле­жал к тому поколению малорусов, которое явилось на свет уже не под польским владычеством. Слова малороссиянин, малороссияне, малороссийский, если и существовали о присоединения к московскому государству, то редко упот­реблялись, а выражение Украйн.а Малороссийская, кото­рое является в универсале, сообщаемом Величком, нигде решительно не встречаем в памятниках той эпохи. Вообще все эти слова и теперь ненародны. Возможно ли, чтоб Бог­дан Хмельницкий, желая говорить с народом, употреблял такие слова, когда он мог отозваться к народу с более зна­комыми народному сердцу и понятию словами: Русь, русь- экий? Когда этот самый Богдан пугал польских послов в Переяславле, он выражался: выбью з ляцкои неволи народ русьзкий весь — русский народ, а не малороссийский. За­чем же ему, говоря к своему народу, употреблять слово, без сомнения, тогда более чуждое народу, чем теперь? Сло­во «украино-малороссийский» — любимое слово Величка, и он его сует повсюду в приводимые им акты, а между тем, это слово не встречается в тех актах, которые дошли до нас не через руки Величка. Вычурный, напыщенный, вялый и тягучий слог этого универсала не похож на живой, зерни­стый, простой и здоровый слог писем и речей Богдана Хмельницкого. То был человек дела, а не фраз. Решившись заговорить с народом, он сказал бы то, что нужно народу, что в силах был вместить народ, преимущественно же то, что могло этот народ подвинуть на дело восстания. С какой стати Хмельницкому, говоря с народом, толковать о ветхом Риме, о руссах с поморья балтицкого, о роксолянах и сав- ромотах? Это все бурсацкие штуки! Такой человек, как Богдан Хмельницкий, если б и набрался их в молодости, то они не удержались бы у него в голове, оставя место тому, что имело практический смысл и применение к жизни. Ве­роятно, Богдан Хмельницкий рассылал из-под Белой Цер­кви универсал, зазывая назад в козачество, и быть может, кое-что из действительного универсала удержалось в том, который выдают нам за универсал, писанный Хмельниц­ким; но это кое-что так затерто красками бурсацкой рито­рики, что едва ли теперь он в таком виде может считаться сколько-нибудь в числе исторических источников. Притом, там меньше всего говорится о том, чему там быть следова­ло: о записывании в козаки и об увеличении казацкого со­словия — а это-то и было тогда всеобщим стремлением в Украине. В ту эпоху у народа быть свободным значило быть козаком. На это именно и налегал бы такой практи­ческий человек, как Богдан Хмельницкий в конце мая 1648 г., когда ему нужно было увеличить как можно скорее свою военную силу, чтоб дать отпор полякам, собиравшим на него последние тогдашние силы, а толки о ветхом Риме, да о балтицких руссах не привели бы в его обоз ни одного козака.

Таким образом, важнейший документ, как будто пока­зывающий распространенное употребление слов: Малая Россия, малороссияне, малороссийский до переяславского договора, оказывается сам по себе несостоятельным. Затем, остается несомненным, что в первой половине XVII века употребляли довольно редко эти выражения некоторые ри­торы, точно так же, как они называли Львов Леондополи- сом, русских — роксолянами, поляков — сарматами и проч. Что касается еще до одного акта, приводимого Мак­симовичем, именно до письма из Запорожского Коша к Богдану Хмельницкому, то мы не касаемся его, потому что оно писано уже после присоединения; скажем мимоходом, что и ему-то мы плохо верим, получив его из рук Величка, у которого письма, писанные будто бы разными людьми и даже в разные времена, сочинены так, что на них видна одна и та же творческая рука.

Вопреки г. Максимовичу, мы не думаем, чтоб можно было считать употребительными в известный период исто­рии слова и выражения, если они встречаются только у некоторых писателей, в виде риторических украшений, и, притом, редко, мы можем привести столько же примеров, когда риторы XVII века называли русских роксолянаыи; неужели на этом основании можно считать и такое назва­ние употребительным? Мы берем на себя смелость заметить г. Максимовичу, что он ошибается, воображая, будто рату­ет против враждебных нам западных теорий, проводимых поляками, о не принадлежности великорусского племени к славянам. Там хотят уверить, что название Русь, принад­лежа издревле Южной и Западной Руси, было чуждо до позднейших времен Северной и Восточной. Примеры же, приводимые г. Максимовичем, не говорят ни в опроверже­ние, ни в защиту этих несправедливых толков. Напротив, поляки охотно употребляют, говоря о великорусах, слова: Rossya, rossyjski, rossyianin; но им очень не нравится Аа- зывать их русскими. Разве этот факт неизвестен на Ми­хайловой Горе?

Иван Богучаров.

Васильев Остров.

25-го января 1868.