E.B. Спекторский ПРИНЦИПЫ ЕВРОПЕЙСКОЙ ПОЛИТИКИ РОССИИ B XIX и XX веках[554]

Прошло свыше ста лет с тех пор, как Пушкин написал: «мы ленивы и не любопытны». Наше интеллигентное, т.е. буквально, понимающее общество не знало и не желало ни знать, ни признавать очень многого, особенно того, что говорило в пользу собственного государства.

Если мы прежде были нелюбопытны, то это в особенности отно­силось к внешней политике. B других странах она всегда находится в тесном взаимодействии с общественным мнением, которое, при всем расхождении отдельных лиц и групп в оценке внутренней политики, по вопросам политики внешней или подчиняется указаниям прави­тельства, как в Германии, или само дает ему указания, как в Англии. У нас же по большей части народ безмолвствовал, а интеллигенция под мощною сенью двуглавого орла позволяла себе роскошь равно­душия или брезгливости. Исключения были редки: поддержка пра­вительства народом в борьбе с Наполеоном; требование и народом, и интеллигенциею жертвенного подвига в 1877 году, так что не казен­ною риторикою звучала ссылка манифеста на «весь русский народ, ныне выражающий готовность свою на новые жертвы для облегче­ния участи христиан Балканского полуострова»; наконец, в 1914 году бурный подъем всероссийских симпатий к очутившейся на краю гибели Сербии, чем совершенно исключался русский нейтралитет в подражание формуле Гавличка Боровского: «сначала чех, а потом славянин».

Обвинение России в захватных стремлениях, или т.н. русская опасность, обыкновенно связывается с завещанием Петра Великого. Ho известно, что Петр никакого завещания не оставил. Ero послед­ние слова были не «возьмите», а напротив, «отдайте». Слух же о его мнимом завещании бьш пущен Наполеоном в 1812 году, когда он сам с «великою армиею» отправлялся захватывать Россию. Подобные случаи, напоминающие грабителя, бегущего с криком «держи вора», или заявления волка «ты виноват уж тем, что хочется мне кушать», повторялись и позже.

B 1914 году немецкий канцлер Бетман Голльвег писал: «при вся­ких обстоятельствах ответственность за войну должна пасть на Рос­сию», а Людовик Баварский в одной речи утверждал, что Россия пер­вая объявила войну Германии.

Сколько раз случалось, что Россия добровольно отдавала земли, которые она держала в качестве военного приза! Получив по Шен- бруннскому миру (1809) Тарнопольский уезд (121 квадратная миля с 349 тысячами населения), Россия его отдала Австрии по Венскому договору, который кстати предоставлял Пруссии 5,5 миллиона насе­ления, Австрии — 10, а России всего три. После Венгерской кампа­нии Паскевич доносил императору Николаю I, что Венгрия лежит у его ног. Ho не только Бисмарк удивился бескорыстию русской под­держки Австрии. Ламартин в своей малоизвестной «Истории Рос­сии» писал: «нельзя было помешать почитать монарха, который ничего не требовал для самого себя и который боролся только за свой принцип. Можно было ненавидеть русского императора, но нельзя было его презирать».

B России сочувствовали культурному возрождению западных славян и оказывали ему материальную поддержку. Насколько осно­вательны были обвинения, что этим только подготовлялось их вклю­чение в Российскую империю, видно из того, что K.C.

O балканской политике России и на западе Европы, а в последнее время все чаще и чаще и среди славян, раздаются голоса, что она была преисполнена захватных вожделений. Однако тексты мирных договоров, заключенных после победоносных для России войн с Тур­цией, как нельзя лучше подтверждают утверждение С.Д. Сазонова: «балканский полуостров для балканских народов — вот та формула, в которую вмещались стремления и цели русской политики». Адриа- нопольский договор (1829), представляющий, по словам A.B. Неклю­дова («Старые портреты»), «один из самых поразительных памятни­ков русского политического великодушия», обеспечил полную неза­висимость Греции и автономию Сербии, а также Молдавии и Вала­хии, причем Россия отвергла предложение французского министра Полиньяка присвоить эти области с тем, чтобы не препятствовать присоединению к Франции Бельгии и Люксембурга. Для самой же себя Россия удовлетворилась гирлами Дуная и побережьем от Анапы до Поти. Парижский мир (1856) не только не давал ничего России, но отнимал у нее приобретенное по Кучук-Кайнарджийскому миру (1774) право, вернее обязанность: «твердую защиту христианскому закону и церквам оного». Это призвание перешло к западноевро­пейским державам, понявшим его весьма своеобразно, ибо, когда в семидесятых годах начались т.н. турецкие зверства, западные сим­патии оказались на стороне не угнетаемых христиан, а угнетающих турок. Россия не выдержала и заступилась за христиан. Объявляя войну Турции, император Александр II заявил, что он не посягает на Константинополь. После победы над турками по Сан-Стефанскому договору Болгария, Румыния, Сербия и Черногория провозглаша­лись самостоятельными государствами. Россия же получала на Бал­канах только Кульджу, которую она отдавала Румынии в обмен на отобранную у нее по Парижскому трактату часть Бессарабии.

B разгар Великой войны на Западе был поставлен вопрос о ее «целях». B их число вошло перераспределение чужих территорий, в том числе и Константинополя с проливами, предлагавшегося то Гре­ции, то даже Болгарии (причем царь Фердинанд уже приготовил себе облачение византийского императора). Тогда и Россия, до того огра­ничивавшаяся требованием только нейтрализации Царьграда и про­ливов, напомнила о себе. Союзники себя ангажировали в ее пользу. Ho за это Россия очень дорого поплатилась, ибо в Англии, считав­шейся ее союзницей, с силою и славою возродилась доктрина Дизра­эли о России, как наследственном враге Англии на востоке. Когда же Россия выбыла из строя, и ее противники и ее союзники объедини­лись во взгляде на нее, как на военный приз. Как заметил П.Н. Милю­ков: «то обстоятельство, что Россия только что была союзницей и пострадала вследствие понесенных ею жертв, не представляло пре­пятствий к разделу ее территории» (Национальный вопрос, 1925, стр. 180). Очень осложнило во всех отношениях желательные в буду­щем добрососедские отношения между свободною Россиею и неза­висимою Польшею — согласно формуле Петра Великого: «обещаем друг с другом верно и правдиво без всякого преткновения и лукавства обходитися, твердо друг с другом вместе держатися» — возрождение польского империализма, по поводу которого французский ученый Жоанне заявил: «Польша это или империя или ничто».

Россию упрекали, что она была европейским жандармом. При этом слово «жандарм», буквально «вооруженный человек», понима­ется как нечто очень предосудительное. Называя Россию жандармом, ее обвиняют в том, что она стремилась задушить всякое проявление свободы в Европе. Что же говорят факты?

По настоянию именно Александра I, ученика Лагарпа, Венский конгресс обеспечил Швейцарии бытие независимой нейтрализо­ванной республики. Этот же император поддерживал либеральных монархов в Веймаре, Вюртемберге, Бадене, Баварии и был противни­ком абсолютизма в Испании.

B начале XIX века, кроме Англии с ее парламентом, на западе Европы существовали всего две страны с действительно либераль­ными конституциями. И обе они обязаны этим России. Первою страною была Франция. Ee конституционная хартия 1814 года была пожалована Людовиком XVIII совсем не добровольно, ибо в изгна­нии Бурбоны ничего не позабыли и ничему не научились, а по насто­янию русского императора, который по поводу начавшейся борьбы французских политических «зубров» с конституционно настроенным министром Ришелье — тем самым, которому был поставлен памят­ник в Одессе, — не скрывал своей симпатии к Ришелье.

Еще более либеральна была конституция, которую Александр I пожаловал Царству Польскому. И это был акт его доброй воли, ибо согласно постановлению Венского конгресса Пруссия, Австрия и Россия обязывались дать своим «польским подданным» только такое представительство и такие учреждения, «которыя каждое из прави­тельств, которым они принадлежат, сочтет полезным и уместным им предоставить». Об этой конституции французский историк Сеньобос пишет: «В это время абсолютно ни один другой народ центральной Европы не имел столько политической свободы, как поляки». A поль­ский историк Шимон Ашкенази говорил: «не подлежит сомнению, что конституция Царства Польского 1815 года была по тем време­нам наиболее прогрессивною конституционною хартией в Европе»; «Царство Польское по сравнению с Францией получило в десять раз более широкое избирательное право».

Репутацию России, как европейского жандарма, обыкновенно связывают с политикой Священного союза, а также подавлением польского и венгерского мятежей.

При создании Священного союза, почину Александра I, напо­минающему инициативу Вильсона при создании Лиги Наций, при­надлежит идея солидарного мира. Инициативе же Меттерниха, напоминающей заботы Клемансо и других деятелей Версаля, при­надлежит сочетание этой идеи с неприкосновенностью созданной Венским трактатом системы. Александр говорил «мир», Меттерних — «покой». Принявшая крутые меры против либералов Карлсбадская конференция была внутренним актом немецкой политики, также как и изданные в том же 1819 году и, по словам французского историка Дебидура, достойные этих мер драконовские английские законы, были внутренним делом Англии.

Взаимоотношение России и Польши с давних времен было борь­бою двух империализмов с переменным успехом. Посему Пушкин писал: «Издревле меж собою враждуют наши племена. To наша гибнет сторона, то гибнет ваша под грозою». Дружелюбная фор­мула Петра Великого «сикурс», т.е. помощь, «как при счастьи, так и при противном случае» — при Екатерине II была заменена отчасти русской формулой «отторгнутая возвратах», отчасти же немецкой формулой раздела, предложенной Фридрихом II двум венценосным женщинам, из которых одна, Мария Терезия, по словам Вольтера, плакала, но принимала. Друг кн. Адама Чарторыйского Александр I в пределах своих возможностей восстановил часть Польши в виде Царства Польского. Оно получило не только либеральную конститу­цию, но и собственное войско, ядром которого стали великодушно прощенные легионеры, которые сражались с Наполеоном против России. Ee главнокомандующим (а не наместником, как обыкновенно пишут русские историки, ибо таковым был поляк и наполеоновский ветеран Заиончек) был женатый на польке великий князь Констан­тин Павлович, о котором Ашкенази писал, что он «являлся как бы представителем самых жизненных польских интересов». Импера­тор осложнил дело обещанием присоединить к Царству Польскому Северо-Западный и Юго-Западный края. Сюда входили губернии: Виленская, Гродненская, Ковенская, Минская, Витебская, Моги­левская, Волынская, Подольская и Киевская. Это вызвало записку Карамзина (1819), доказывавшего, что при всем своем самодержа­вии царь не мог «загладить несправедливость раздела Польши раз­делом самой России». Ставший в 1825 г. царем Польским император Николай I, хотя и не считал себя связанным обещанием, которое дал его брат, но все же полностью подтвердил права Царства Польского. B 1829 году он короновался в Варшаве, куда прибыл с одетым в мун­дир польских гвардейских стрелков наследником, будущим Алексан­дром II, о котором, представляя его полякам, он сказал: «ручаюсь, что он добрый поляк, ибо так воспитан». Ho потеря надежды на мирное присоединение к Царству Польскому русских областей вызвала в польском обществе воинственность и надежды на польскую армию. B соответствии с мнением Константина Павловича, что ничто так не портит армию, как война, она не приняла участия в закончившейся Адрианопольским миром (1829) русско-турецкой войне и ограничи­лась принятием русских трофеев: император Николай I прислал ей в память короля Владислава двенадцать турецких пушек и велел поста­вить в Варшавском соборе Св. Яна часть захваченных турецких зна­мен и бунчуков. B 1830 году, когда русская армия еще не оправилась и когда Россию волновали холерные бунты, во Франции и Бельгии произошла революция. Момент показался подходящим. И в ноябре 1830 года Варшавский сейм вынес два постановления: о низложении Романовых с польского престола и о присоединении северо-западных и юго-западных губерний. Bo главе революционного правительства стал кн. Адам Чарторыйский.

Свежая польская армия, первоначально не уступавшая численно русской, перешла в наступление. Так началось не восстание, а война двух армий, история которой изложена в монографии генерала Пузыревского. Напутствуя русские войска, император предупредил их: «Когда вы выступите против поляков, не забывайте, что вы бра­тья одной крови». Таким образом, как выразился проф. Ашкенази, «ноябрьская революция была прежде всего войною Польши с Poc- сией из-за Литвы». И по словам проф. Кутшебы, «одною из целей восстания было присоединение к королевству литовско-русских земель». Посему, хотя одна часть русского общества сочувственно приняла польский призыв «за нашу и вашу вольность», другая часть была возмущена. М.П. Погодин доказывал, что: «Волынь, Подолия, Белоруссия издревле принадлежали к русским владениям». Тют­чев разъяснял, что «не за коран самодержавья кровь русская лилась рекой». И когда французы вздумали вмешаться в домашний старый спор славян между собою, то раздался неподкупный голос Пуш­кина, давшего им твердую отповедь в стихотворении «Клеветникам России». После победы русских войск на западе Европы появилась польская эмиграция, сочувственно и даже восторженно встреченная во Франции. Эмигрировал и Чарторыйский. Эту эмиграцию сменила новая, после неудачи второго восстания в 1863 году, тоже проникну­того аннексионными стремлениями, что вызвало неодобрение чеш­ского историка Палацкого, спрашивавшего, стремятся ли повстанцы только к свободе, или же также и к господству в «прарусском Киеве». И вот польской эмиграции удалось внушить западному обществен­ному мнению взгляд на Россию, как на душительницу всяческой свободы. Особенный успех до середины 70-х годов имела эта про­паганда во Франции, не прощавшей России поражения Наполеона. Дело доходило до того, что, например, Мишле, прославляя поляков, как единственный живой народ на севере, утверждал, что Poccrw не только мертва, но даже вообще не состоит из людей: они, мол, совершенно лишены того, что составляет главное отличие человека, а именно нравственного чувства. Люди ли это, патетически вопро­шал Мишле, или песок или вода? Нет, отвечал он, они даже не песок и не вода, ибо песок устойчивее и вода менее обманчива. Герцен не выдержал и доказывал Мишле, что русские все-таки люди, которым ничто человеческое не чуждо. Другой французский историк Ренан сочетал упорное германофильство с таким ярым русофобством, что признал смерть француза событием в нравственном мире, смерть же казака только физиологическим явлением.

Нападки на Россию по поводу Венгерской кампании тоже шли в значительной степени с польской стороны, что вполне естественно, ибо операциями восставших мадьяр и присоединившихся польских легионеров, между прочим, руководили поляки Бем и Дембинский. Ho прочие славяне были скорее на стороне России. Выполнение ею долга верности по отношению к союзной Австрии нисколько не про­тиворечило принятому на революционном пражском съезде (1848) австро-славизму согласно формуле «отца чешского народа» Палац- кого: «если бы Австрии не было, то ее следовало бы выдумать». Эта формула была вышита на знамени хорватского бана Елачича, спас­шего Вену от немецких мятежников. B Мадьярском национальном движении, руководимом Кошутом, который внушил Герцену, что выступление России было «противославянским» (Былое и думы), южные славяне усмотрели для себя смертельную опасность, а именно замену разноязычного унгаризма (согласно формуле св. Стефана regnum unis linque imbecille est) денационализирующим мадьяриз- мом. Посему сербский патриарх Иосиф Раячич взывал: «попустить ли Великая Россия истребление наше от лица земли?». И сербы в Воеводине, поддержанные Александром Караджорджевичем, под­нялись против мадьяр. A черногорский поэт Петр Негош воспел русского царя как «Марса славянства». Чешский писатель Гавличек Боровский заявил: «теперь, когда русские помогают нашим братьям, словакам и югославянам, не станем их за это еще и ругать». Он же писал: «со всех сторон приходят к нам самые похвальные отзывы о вежливости и приветливости русского воинства и особенно его офи­церов по отношению ко всему населению вообще и в особенности к славянским единоплеменникам». Каково было отношение русских войск к мадьярскому противнику, видно из того, что предводитель восставших Гёргей сдался только под тем условием, что он будет не австрийским, а именно русским пленником. Русский царь воззвал к великодушию австрийского императора и предлагал взять Гёргея на поруки. Ho Франц Иосиф был неумолим (см. их переписку по поводу снисхождения для бунтовщиков в журнале «Le monde Slave» за март 1929 г.). Это неудивительно, ибо за три года до этого, говоря словами далеко не расположенного к России Дебидура, в Галиции «ужасные убийства были поощряемы и оплачиваемы венским двором. Австрий­ское правительство давало премию в 10 флоринов за каждого убитого повстанца. Их убили 1458 в одном Тарновском уезде». Этот же Деби- дур пишет: «Николай ненавидел мадьяр еще потому, что он сочув­ствовал южным славянам».

B чем же состояла русская политика в Европе? До XIX века, также как и у других европейских держав, она состояла в собирании и расширении. Собирание рассыпанной храмины удельной Руси в общем напоминает собирание феодальной Франции в единое и неделимое государство. И у Франции были свои Иваны Калиты. A Людовик XI был для Франции тем «гневом венчанным», каким для России, по определению Пушкина, был Иван Грозный. Собира­ние русской земли осложнялось необходимостью честно и грозно отстаивать ее на двух фронтах, Западном и Восточном. Борьба на Восточном фронте была крупною услугою западной цивилизации и культуре, которая зарождалась и возрождалась, в то время как русский народ своею грудью сдерживал азиатский напор. Поляки утверждают, что только их страна была передовым оплотом хри­стианства (antimurale christianitatis). Однако не ошибался Пушкин, писавший Чаадаеву, что именно Россия приняла на себя удар мон­голов. Расширение России вызывалось стремлением обеспечить ей то геополитическое поприще, которое было ей природой суждено вместе с призванием поддерживать «от хладных финских скал до пламенной Колхиды» и от Балтийского моря до Тихого океана тот русский мир, который подобно древнему римскому (pax romana) приобщал к благам цивилизации всяк сущий в ней язык. При этом не обошлось без завоеваний. Ho в истории государства Россий­ского они имели несравненно меньшее значение, чем у западных стран, ибо, как подчеркивает проф. Ключевский «история России есть история страны, которая колонизуется». Мирная колониза­ция часто делала завоевания излишними. По словам философа Н.Ф. Федорова, Россия была «наименее грабительскою страною».

B XIX веке собирание русских земель не продолжалось. Благодаря этому Галиция осталась под властью Австрии, всемерно стремив­шейся сообщить русофобский характер местному украинофильству. Расширение же Российской империи шло в сторону Азии. Начав­шееся в конце XVIII столетия распространение России на третьем, американском континенте, было приостановлено при Александре II благодаря продаже Аляски Североамериканским Штатам по весьма дешевой цене: 21 тысяча квадратных километров за 7 миллионов 200 тысяч долларов. Это произошло в том самом 1867 году, когда наступили события, заставившие славян искать поддержки у России. Bo Франции Анри Мартен подал палате депутатов записку «Мно­жественное число вместо единственного и панславизм разрушен в своем принципе». Под ее влиянием монизм славянства как единого целого был официально заменен плюрализмом разъединенных сла­вян, сообразно с чем созданная для Мицкевича в 1840 г. парижская кафедра «славянского языка и литературы» была переименована в кафедру «языков и литератур славянского происхождения». Просла­вившийся заявлением, что надо прижать славян к стене, австрийский министр Бейст заключил между Австрией и Венгрией соглашение, смысл которого он сам объяснил одному мадьяру: «пасите вы свои стада, а мы будем пасти свои». Вполне естественно, что Светозар Хурбан Ваянский назвал Россию «солнцем в небесной системе сла­вян». B Москве, ставшей славянскою Меккой, состоялся славянский съезд. И принимая его участников в Царском Селе, Александр II выразил удовольствие, что видит славянских братьев на славянской земле. Через десять лет после этого России пришлось воевать, чтобы защитить балканских славян.

B 1904—1905 годах совпадение неудачи дальнейшего распростра­нения Российской империи на Дальнем Востоке с отечественной сму­той было как бы указанием необходимости перейти от экстенсивной внешней политики к интенсивной внутренней работе. Что же каса­ется русской политики в Европе, то в XIX и XX веках, в отличие от западноевропейской политики интересов, это была политика прин­ципов.

Среди тех раздававшихся во время французской революции формул, которые скорее обогатили риторику, чем усовершенство­вали жизнь, была и такая: «пусть погибнут колонии — скорее, чем принципы». B действительности, приобретение колоний вытеснило в западной политике принципы. Бенжамен Констан создал теорию принципов как результатов. Правилом международной мудрости бьш признан эгоизм — священный эгоизм, как утверждал Саландра в то время, когда Италия, также как и Румыния, колебалась, оставаться ли ей нейтральной в мировой войне или же примкнуть к одной из воюю­щих сторон, а если да, то к какой именно, в зависимости от ожидав­шихся от этого выгод. Bo имя такого же эгоизма Франция в 1831 году оказала восставшей Польше только риторическую и лирическую помощь: «полякам вся моя любовь», пел Беранже. Ho когда надо было решить вопрос о реальной помощи, то министр Казимир Перье твердо заявил, что кровь Франции принадлежит только ей. Подобным же образом Бисмарк не желал помочь балканским христианам, зая­вив, что Германия «сатурирована», т.е. сыта, отняв у Франции Эльзас и Лотарингию, и для Балкан не пожертвует костей ни одного поме­ранского гренадера. Ho когда христианам помогла Россия, то Бис­марк встрепенулся и на Берлинском конгрессе сыграл роль «честного маклера» в такой биржевой сделке, что, как выразился французский историк Рамбо, «русская кровь и русские победы дали Австрии — Боснию, Герцеговину, дорогу в Салоники; Англии — остров Кипр и преобладающее положение в Малой Азии». Еще резче выразился другой французский историк Малэ: «Европа совершила преступле­ние оскорбления человечества; это памятник эгоизма, дело зависти, безнравственное и жалкое».

Западное сочетание собственной эгоистической политики с при­писыванием России политики еще более эгоистической, представляет нечто не всегда злостное. Оно нередко было вполне добросовестно, ибо живущие только низкими интересами не видят ничего возвы­шенного и согласно замечанию американского ученого Меррей Бат­лера подобны т.н. экономическим материалистам, утверждающим, что идеалисты всегда руководствуются только теми низменными побуждениями, которыми они, материалисты, руководились бы, если бы были на их месте. Иногда, впрочем, на западе отлично пони­мали, что Россия ведет политику принципов. Ho это высказывалось с высокомерным сознанием превосходства политики интересов. Так, в 1877 году Таймс писал: «Если бы когда-нибудь Россия стала торго­вой нациею, если бы малейшие колебания фондовой биржи отража­лись на ее самых отдаленных селах, то она скорехонько отделалась бы от великих идей. Интересы Британской империи так обширны и сложны, что было бы преступлением со стороны английских госу­дарственных людей воевать из-за великих идей, которые могут слу­жить приманкой для государств с менее совершенной организацией и менее развитой цивилизацией». Достоевский уточнил такое понима­ние политики: «отвертываются от миллионов несчастных существ — христиан, человеков, братьев своих, гибнущих, опозоренных, и ждут, ждут с надеждою, с нетерпением — когда передавят их всех, как гадов, как клопов, и когда умолкнут, наконец, все эти отчаянные при­зывные вопли»; и все это делается потому, что «там у них в Англии есть несколько купцов и фабрикантов, болезненно-мнительных и болезненно-жадных к своим интересам». Когда Ллойд-Джорджа упрекнули, что признанием большевиков он освятил их злодеяния, он возразил, что торговать можно и с людоедами. Business is business.

Каковы же были те, по выражению Лемартина, принципы, а по ироничному выражению Таймса великие идеи, которыми в XIX и XX веках руководилась европейская политика России, по поводу которых Чаадаев заметил: «Провидение сделало нас слишком вели­кими: чтобы быть эгоистами». B разговоре с Шатобрианом импера­тор Александр I заявил, что провидение дало ему в руки 800 тысяч солдат «не для того, чтобы удовлетворять свои прихоти», а для того, чтобы «установить те принципы порядка, на которых держится чело­вечество». Более точна формула Пушкина: «и нашей кровью иску­пали Европы вольность, честь и мир». Принципами европейской политики России были спасение погибающих, верность договорам и союзникам и солидарный мир.

Существует легенда, что в 1813 году в Пруссии «король при­звал, и все, и все пошли» смывать позор Йены и освобождать страну от Наполеона. B действительности почин принадлежал не ему. B Калише 28 февраля русский император заявил, что он не заключит мира с Францией, пока Пруссия не будет восстановлена в границах до 1806 года. Русские войска были двинуты освобождать Пруссию. B № 30 берлинской газеты Vossische Zeitung выражена «самая горя­чая благодарность человеческой любви» русским казакам. Ho король Фридрих Вильгельм III все не решался выступить. Только после заня­тия Берлина русскими войсками он 17 марта обратился с манифе­стом «к моему народу, к моей армии». Там между прочим говорится: «подумайте о великом примере нашего мощного союзника, русских». Еще решительнее взывал поэт Уланд: «У России вырвалось гордое слово — вперед! Пруссия услышала и повторила — вперед!». Против Наполеона сражалось под Люценом 54 тысячи русских и 38 тысяч пруссаков, под Бауценом — 65 т. и 28 т., под Кацбахом — 56 т. и 38 т. B «битве народов» под Лейпцигом сражалось 127 тысяч рус­ских, 71 т. пруссаков, 89,5 т. австрийцев и 18 т. шведов. Когда в 1818 г. прусский король вместе со своими сыновьями, будущим Фридрихом Вильгельмом IV и будущим императором Вильгельмом I, посетил Москву, спаленную пожаром, то, по свидетельству гр. Киселева, произошло следующее: «только что мы все влезли на Пашковскую вышку и окинули взглядом этот ряд погорелых улиц и домов, как K величайшему моему изумлению, король, этот деревянный человек, как его называли, стал на колени, приказав и сыновьям сделать то же; отдав Москве три земных поклона, он со слезами на глазах несколько раз повторил: вот наша спасительница!». Неизвестно, не уничтожили ли большевики имевшуюся в Румянцевском музее картину Матвеева с изображением этого эпизода.

Трижды Россия оказала Франции деятельную помощь. Первый раз после Ватерлоо, когда, не довольствуясь обезврежением Напо­леона, немцы и англичане пожелали раздавить французов вообще. «Рейнский Меркурий» взывал: «нужно объявить войну всей нации и поставить вне закона весь этот народ без характера; у мира не будет мира, пока будет существовать французский народ». Обсуждая раз­мер контрибуции, Веллингтон заявил: «нужно дать французскому народу великий урок морали». Войдя в Париж, Блюхер наложил огромную по тому времени дополнительную контрибуцию в 100 мил­лионов, собирался взорвать Йенский мост и вообще терроризировал население. Как пишет французский историк Пьер де ла Горе, «един­ственная надежда была на Александра. И Россия, благородная, как по обыкновению, поддержала нас». Как выразился Рамбо, «самый оже­сточенный враг Наполеона оказался наименее суровым». B русском меморандуме союзникам было твердо заявлено, что война велась не против французского народа, а только против узурпатора. Алек­сандр I добился существенного смягчения французской доли. И если Наполеон вступил в Москву с дымом пожаров, то при въезде Алек­сандра в Париж ему и русским солдатам были устроены овации. Как заметил бар. Б.Э.Нольде, на Аахенском конгрессе (1818), Россия по отношению к Франции сделала то же, что в 1926 Франция сделала по отношению к Германии, введя ее в Лигу Наций: она ввела Францию в Священный союз. Видя, что только Россия поддерживает Францию, Людовик XVIII отстранился от Талейрана, этого, по словам Наполе­она, шелкового чулка, наполненного навозом, и передал руководство французскими иностранными делами герцогу Ришелье, эмигранту, нашедшему приют в России, которую он отблагодарил своими забо­тами об Одессе и Новороссии и которую он так полюбил, что в пись­мах из Франции выражал тоску по «своим русским степям».

Вторично Россия помогла Франции в 1875 г., вскоре после победы Пруссии над нею. Так как Франция, стала очень быстро оправляться и еще до срока выплатила пятимиллиардную контрибуцию, то у Бис­марка явилась мысль добить ее, пока не поздно. Германия заняла такое угрожающее положение, что французское правительство при­шло в панику, решило в случае нападения отвести армию за Луару.

Ho прежде всего оно отправило генерала JIe Фло в Петербург про­сить Россию о помощи. Царь-освободитель заявил ему: «Вы просите меня обнажить меч за вас. Нет, я не обнажу меча. Ho и вы тоже. Мы справимся и без этого. Я еду в Берлин. И я обещаю все кончить. Я не позволю, чтобы все законы цивилизованного мира были нарушены и Европа опять брошена в ужасы войны». K России присоединилась Англия, и, как писал герцог Деказ: «Европа пробудилась по голосу России». Франция была спасена. После этого она не только перестала враждебно относиться к России, а заодно и к славянству, но стала подготовлять союз с нею.

Правда, так как теперь в известных кругах считается непри­личным малейшее доброе слово о «царской России», то, например, Сеньобос, повторяя увертки Бисмарка, увидевшего, что его затея сорвалась, уверяет, что «тревога» 1875 г. была только созданием рас­строенного воображения.

Ho пока, по крайней мере, почти никто не решается отрицать, что русской кровью, обильно оросившей Восточную Пруссию, был обе­спечен французский успех под Марною в 1914 г. По данным, при­водимым генералом Ю.Н. Даниловым, в начале войны Германия держала против России 50 пехотных и 13 кавалерийских дивизий, против Франции же — 83 пехотные и 10 кавалерийских дивизий; к сентябрю же 1915 г. против России действовало 137 пехотных и 24 кавалерийские немецкие дивизии, против Франции же — все столько же пехотных дивизий (83) и всего одна кавалерийская (Россия в миро­вой войне, 1924, стр. 395).

Вообще в мировой войне Россия помогла не только Франции. Брусиловское наступление было спасением Италии от трудного положения при Трентино. И центральные державы очень считались с Россией. Ha стр. 221 первого тома своей книги о мировом кризисе (в немецком издании, 1928) Черчилль пишет: «поверхностным воз­зрениям наших дней соответствует изображение царского режима как узкой, испорченной и неспособной тирании; но один взгляд на тридцать месяцев войны с Германией и Австрией должен был бы изменить это воззрение».

B 1848 г. Россия поразила Европу своим великодушием, спасши Австрию от венгерского мятежа, что не помешало Австрии через несколько лет, во время Севастопольской кампании, по словам Швар- ценберга, поразить мир своей неблагодарностью.

Начиная с того же 1849 года Россия заступалась за Данию, кото­рой угрожал захват со стороны Пруссии при попустительстве других держав, не исключая и скандинавских, что побудило Ибсена в знак протеста эмигрировать из Норвегии. Особенно решительно выступил в защиту Дании император Николай I в Ольмюце (1851).

Bo время «сецессионной» междоусобной войны (1861—1865), вызванной решимостью правительства Североамериканских шта­тов покончить с рабовладением, которое на юге отстаивала партия «демократов», русский царь, только что освободивший крепостных крестьян, твердо занял дружеское положение по отношению к про­тивникам рабства. B благодарность за это, после неудачи одного покушения т.н. народовольцев на его жизнь, из Америки прибыла специальная делегация приветствовать Александра II. Один аме­риканский профессор, Эдвин Гросвенер, заметил: «Американцы не могут забыть, что Россия проявила дружбу к Америке в то время, когда другие державы желали ее распадения». И действительно, во Франции «окружение императора (Наполеона III) сочувствовало южным плантаторам; французская промышленность получала хло­пок от южных штатов» (Сеньобос). И как ни зачитывались в Англии «Хижиною дяди Тома», эта страна все-таки стала «арсеналом, вер­фью и банкиром» рабовладельческих штатов, как выразился фран­цузский историк Анри Саломон. Англия снаряжала и вооружала суда для них, за что впоследствии третейский суд приговорил ее к уплате 15,5 миллиона долларов (Алабамское дело).

Что касается Балкан, то Россия еще до возникновения модного на западе «филэллинизма», на Венском конгрессе заступалась за гре­ков. B 1821 году от имени России было заявлено, что «христианский мир не может оставаться неподвижным зрителем уничтожения хри­стианского народа»; но Англия и Австрия воспротивились. Проник­шие в гоголевскую провинцию цвета наваринского пламени с дымом напоминали об участии русского флота в Наваринском бою (1827). B начале 30-х годов Россия помогла Турции против восставшего в Египте паши Мехмета-Али.

Для балканских славян уже Петр Великий на конгрессе в Карлов- цах (1698) требовал от турок «да будет великая свобода и вольности». И в грамоте 1711 г. он обращался к славянам не как завоеватель, а как освободитель: «За честь и славу, за свободу и вольность вашу и наследников ваших». B 1877 г., когда именно по поводу балкан­ских славян проявилось столь редкое у нас единение правительства и общества, формула этого единения была дана О.Ф. Миллером: «ничего для себя, полная свобода для наших братьев». По словам Глеба Успенского, явилась «жажда жертвовать собою чужому несча- стию». Румынский дипломат Стурдза назвал войну последним кре­стовым походом. Ho англичане, и особенно Дизраэли, и тут не пре­минули обвинить Россию в своекорыстии. И только отдельные лица возражали. Так, в конце января 1877 г. депутат Кэмпбел заявил в парламенте: «зависть к России — единственная причина, почему несчастных славян оставляют под варварскою властью оттоманского правительства». Особенно благородны были заявления Гладстона: «сознаюсь со стыдом и горечью, что России, одной России турецкие христиане обязаны всем тем, что сделала для них Европа»; «что бы ни говорили о некоторых других главах русской истории, освобожде­нием многих миллионов порабощенных народов от жестокого и уни­зительного ига Россия окажет человечеству одну из самых блестящих услуг, какие только помнит история, услугу, которая никогда не изгла­дится из благородной памяти народов». Ho толпа выбила окна в доме Гладстона. A лорд Биконсфильд, бывший Дизраэли, иронически зая­вивший, что его отечество не имеет от Бога призвания защищать сла­вян, был осыпан цветами за то, что он привез с Берлинского конгресса «мир с честью», после чего он немедленно приступил к захватному «джингоизму». Наконец, в 1914 г. Россия не пожелала быть сначала Россиею, а только потом славянской страною. Она отказалась от ней­тралитета Пилата и от «локализации» нападения сильной Австрии на ослабевшую после Балканских войн Сербию. Несмотря на неза­конченность своей военной подготовки, она принесла себя в жертву славянам и союзникам. Что касается западных славян, то к прежней благожелательной помощи их культурным «будителям» Россия при­соединила помощь и их политическому пробуждению. B составлен­ной (стр. 339 и след, чешского издания) книге Масарика «Мировая революция» именно Россия указана как первое государство, признав­шее необходимость чехословацкой самостоятельности. Был момент, когда Добровольческая армия оказывала поддержку Польше.

Правда, теперь и среди иных славян раздаются голоса, что Рос­сия не помогала, а вредила славянскому освобождению. Отворачи­ваясь от «царской» России, прославляют в прошлом Наполеона как славянского Мессию, забывая, что, по словам Герцена, он «не любил Польши, а любил поляков, проливавших за него кровь», на Иллирию он смотрел только как на опору для наступления на Константинополь, и что, потерпев поражение под Лейпцигом, он хотел купить мир, прежде всего, ее ценою. A теперь уповают на темные псевдонимы Третьего интернационала как на апостолов славянства. Ho памятник Александру II в Софии и постановление Белградской скупщины: о постановке памятника Николаю II в Белграде свидетельствуют о том, что все-таки участие «царской» России в освобождении славян — это не один только миф и что не случайно могло возникнуть ворчли­вое замечание кн. П.А.Вяземского, что мы себя считали более славя­нами, чем русскими.

Своей кровью Россия искупала не только вольность Европы, но и ее честь. Она являла пример верности договорам, на которые она совсем не смотрела вместе с Бетманном-Голльвегом, как на «клочки бумаги». И она проявляла такую союзническую верность, что, по словам И.С. Аксакова, всегда была не просто союзником, а узником, «узником дружбы и пленником чести».

Россия всего один раз воспользовалась клаузулою rebus cie stantibus для отмены статьи одного подписанного ею договора. Ho она добилась этого не так, что просто поставила державы перед совер­шившимся фактом, а в порядке правомерного пересмотра трактата. Дело вот в чем. После Крымской кампании, когда даже малень­кая Сардиния присоединила свои войска к ополчившимся против России армиям, состоялся Парижский конгресс (1856). Председа­тельствовал Валевский, бывший польский повстанец и эмигрант, ставший при Наполеоне III французским министром иностранных дел в качестве побочного сына Наполеона I. Пером, вырванным у живого орла из Jardin des Pleantes, были подписаны очень тяжелые для России условия, между прочим, ее отказ от укрепления бере­гов Черного моря и от содержания на нем военного флота. Франко­прусская война существенно изменила международное положение. После Седана Италия нарушила дело Парижского трактата, заняв Рим. Как выразилась американская газета New York Tribune: «было бы абсурдно требовать от России, чтобы она строго соблюдала ста­тью трактата, суровость которой, так сказать, беспримерна в исто­рии». И Лондонская конференция 1871 г. отменила эту стеснитель­ную статью.

Воспевший Конрада Валленрода Мицкевич в 1849 г. предостере­гал Австрию: «Россия помогает своим союзникам в ожидании, когда она их пожрет». Ho предательницей оказалась не Россия, помогавшая Австрии, а Австрия, получившая от России помощь. Бисмарк писал: «в истории европейских государств едва ли случилось еще раз, чтобы суверен великой державы оказал соседу такие услуги, как Царь Нико­лай австрийской монархии».

Bo время Великой войны верность России была столь беспри­мерна, что союзные державы без всякой церемонии неоднократно обращались к ней с требованием перехода в наступление и даже изменения плана их спасения. Ha стр. 1202 французской «Истории России», изданной П.Н. Милюковым, Сеньобосом и Эйзенманом, Б.Миркин-Гецевич пишет: «в документах тайных русских архивов, оглашенных после войны советским правительством, нет никаких указаний, чтобы Николай лично склонялся к сепаратному миру». A по свидетельству Жильяра, царская семья предпочла мученическую смерть признанию предательского Брест-Литовского мира. B то же время, как видно хотя бы из дневника Пуанкаре, Франция уже вскоре после начала войны подумывала о сепаратном мире, как о чем-то вполне нормальном, нисколько не смущаясь судьбой союзников. Тем не менее, отечественная клевета приписала именно нашему Госу­дарю намерение предать отечество и союзников. B начале револю­ции была даже образована особая комиссия для разоблачения измены царской четы. Ho она пришла к столь убийственным для клеветников выводам, что Временное правительство не решилось их огласить, также как оно запретило огласить проникнутое высоким благород­ством прощальное обращение русского царя к русской армии. Соб­ственные члены Временного правительства далеко не были на такой высоте. Недаром, когда на одном из его заседаний военный министр начал свой доклад, Керенский послал ему записку с просьбой быть осторожным в присутствии министра Чернова. Большевики же, по неопровергнутому свидетельству немецких главнокомандующих и социалиста Каутского, приняли от неприятеля России не только переезд через его территорию в запломбированном вагоне, но также и крупную денежную помощь. Троцкий судил и приговорил к рас­стрелу Щастного за то, что он не сдал балтийского флота немцам, а привел его в Кронштадт. Он же заключил такой «похабный» мир, что взятый в качестве эксперта, генерал Скалон застрелился, оставив запи­ску: «я больше жить не могу». Bce это не мешает теперь распростра­нять легенду, что большевики, и в частности Троцкий, хотели оказать союзникам военную помощь. A французское правительство заключило военный союз с международными поработителями России.

He только вольность и честь Европы, но и ее мир Россия иску­пала своей кровью. Свою, выраженную еще в 1804 г. в инструкции кн. А.Чарторыйскому, мечту о солидарном мире христианских наро­дов Александр I пытался осуществить в Священном союзе. Меттер- них, которого английский министр Кеннинг назвал «самым большим мошенником и самым отъявленным лгуном не только на континенте, но, пожалуй, и во всем цивилизованном мире», всячески старался навязать этому союзу задачи, соответствовавшие его пониманию австрийских интересов. Ho сам-то Александр I настаивал на том, что «единственною и исключительною целью союза может быть только сохранение мира и примирение моральных интересов народов, кото­рые Божественному Провидению угодно было соединить под знаме­нем креста». Ha конгрессе в Вероне (1822) он объявил: «He может быть больше политики английской, французской, русской, прусской, австрийской: есть одна всеобщая политика, долженствующая ради общественного спасения быть принятой как народами, так и госуда­рями. «Священный союз» обеспечил Западной Европе мир в течение 38 лет (1815—1853). И этот мир был гораздо прочнее, чем тот худой мир, который старается поддерживать Лига Наций с ее «пактома- ниею» и бесчисленными конференциями, бесплодность которых дала повод для иронического определения конференции вообще как собра­ния, на котором решают, когда состоится следующее собрание. Кон­ференция в Стрезе (апрель 1935) была 128-ю после войны. Итальян­ский мыслитель Ферреро заметил, что, если бы Локарнский договор, о котором после нескольких лет никто уже и не думал, был заключен до 1914 года, когда еще существовал «интернационал дворов» с уча­стием царской России, то это обеспечило бы мир на тридцать лет. Священный союз удовлетворился всего несколькими конгрессами. Из них два состоялись в славянских городах: в Опаве (Опатии), где Меттерних раздул привезенное Чаадаевым Александру I донесение о нарушении дисциплины в Семеновском полку, чтобы склонить рус­ского царя к своим политическим планам, и в Любляне. Здесь русское придворное духовенство отслужило пасхальную заутреню. И когда хор запел «Христос воскресе», это песнопение грянул весь присут­ствующий при этом полк сербских «граничаров», с которыми затем русский царь стал христосоваться. Это так встревожило австрийцев, что они отвели полк из Любляны.

Крымская война была навязана России. И до 1914 года, когда опять-таки не она объявила войну, наше отечество являлось суще­ственным оплотом европейского мира. Убежденным миротворцем был Александр III, о котором Ключевский не напрасно заметил, что он содействовал усилению оборота добра в мире. Бывший итальян­ский министр Нитти признал величайшим счастьем, что Версальский мир был заключен без России. Это счастье, сомнительность которого явствует из заглавия его книги «Европа без мира», не помешало тому, что, не говоря о чреватых осложнениями внеевропейских захватах, получивших во имя «священной миссии цивилизации» (ст. 22 Пакта Лиги Наций) благозвучное имя «попечительных мандатов», в одной Европе, по подсчету идеолога «Паньевропы» графа Коуденгове-Кал- дерги, было создано не менее 12 таких же очагов реванша, какими после 1871 г. стали Эльзас и Лотарингия. И вот другой итальянец, Ферреро в статье «Бывшая Россия и равновесие мира», помещенной в «Illustration» за 1933 г. (№ 4690), утверждает, что «в течение столетия на пиру всеобщего благополучия Европа и Америка были гостями и почти паразитами русских царей; прошло 15 лет с тех пор, как рус­ские цари не дают больше Европе и Азии ежедневного подарка мира и порядка, и с тех пор беспорядок и страх войны только растут». Вме­сто стабилизации — мобилизация, вместо космоса — хаос.

По почину императора Николая II в нестройном европейском концерте 12 августа 1898 года раздалась новая нота. Царь предлагал «изыскание путем международного обсуждения наиболее действи­тельных средств, чтобы обеспечить народам истинный и прочный мир и, прежде всего, положить предел все увеличивающемуся развитию современных вооружений, ибо таков высший долг всех государств». Плодом этого были Гаагские конференции 1899 и 1907 годов. Назна­ченная на 1915 год третья конференция не могла состояться из-за войны. Ha этих конференциях была учреждена постоянная палата третейского суда, причем требование России об его обязательности разбилось об упорное сопротивление Германии. Был принят отказ от снарядов с удушливыми газами, а также смягчение морской войны и бомбардирования городов с моря. B заключение первой конферен­ции, представитель Франции и идеолог общественной «солидарно­сти» Леон Буржуа, впоследствии выбранный первым председателем совета Лиги Наций, заявил, что благодаря России «подписанные в Гааге конвенции много послужат делу человечества и приблизят час, когда в международных отношениях сила будет подчинена справед­ливости и праву».

Как сообщает С.Д. Сазонов (Воспоминания, 1927, стр. 259), гер­манский посол гр. Пурталес, вручив ему ноту с объявлением войны, «заплакал, подняв руки»; «мы обнялись перед тем, что он вышел нетвердыми шагами из моего кабинета». Это было не просто курту­азное прощание двух дипломатов. Это была не только разлука двух людей, которым, несмотря на предстоящую войну между их государ­ствами, ничто человеческое не было чуждо. Это был конец того мира, всего мира, который поддерживала Россия, своей кровью искупая Европы вольность, честь и мир. И если почитательница Алексан­дра I, госпожа Сталь, определяла политику с участием России как «одновременно религию, мораль и поэзию», то теперешняя политика с участием Коминтерна определяется, как «продолжение революции иными средствами» (Ленин) или как «продолжение войны иными средствами» (генерал фон Зеек); в обоих случаях парафразируется данное Клаузевитцем определение войны как «продолжения поли­тики другими средствами».

B статье «Мнение иностранцев о России» A.C. Хомяков писал: «И сколько во всем этом вздора, сколько невежества! Какая путаница в понятиях и даже в словах, какая бесстыдная ложь, какая наглая злоба! Поневоле родится чувство досады, поневоле спрашиваешь: на чем основана такая злость, чем мы ее заслужили? Вспомнишь, как того-то мы спасли от неизбежной гибели; как другого, порабощенного, мы подняли, укрепили; как третьего, победив, мы спасли от мщенья и т.д... Ни разу слова любви и братства, почти ни разу слова правды и беспристрастия. Всегда один отзыв — насмешка и ругательство; всегда одно чувство — смешение страха с презрением. He того желал бы человек от человека». Это было написано в 1845 г. C тех пор поло­жение не только не улучшилось, но значительно ухудшилось, осо­бенно после 1917 года. Дошло до того, что роль Агамемнона Европы, когда-то приписывавшаяся императору Александру I, может играть лицо, скрывшее свое темное прошлое и настоящее имя под псевдони­мом Литвинова, заимствованным из поэтического романа Тургенева «Дым». A наши откровенные соглашатели или прикровенные полу- соглашатели уподобляются упоминаемым Пушкиным неким хиос­ским жителям, которым «было дозволено пакостить всенародно», и в зависимости от того, что от них требуется, то обливают грязью политику «царизма», то уверяют, что «наркомминделы» продолжают ее, и притом успешнее. He будем унижаться, доказывая обманщикам и обманутым, что Коминтерн стремится не к освобождению, а к пора­бощению, что честь и верность им принципиально отвергаются, и что, проповедуя разоружение государств и вооружение коммунистов, они готовят не мир, а войну, и притом самую ужасную, гражданскую.