СдЕЛКИ МЕЖДУ СУПРУГАМИ

Установление принадлежности крестьян было не единствен­ным затруднением, с которым сталкивались суды, пытаясь уладить имущественные отношения между супругами во второй половине XVIII в.

Хотя имущественные сделки между супругами, судя по нотари­альным документам, были сравнительно немногочисленны, во­прос, разрешать ли им продавать друг другу недвижимость, трево­жил сенаторов и в XIX в. Суды издавна ощущали, что существует вероятность насильственных продаж земли принуждаемыми к это­му женами. Чтобы свести к минимуму подобную угрозу, в XVII в. продавцов обоего пола опрашивали в суде при оформлении купчих записей, закладных или завещаний23. Впрочем, самым эффектив­ным препятствием намерениям мужа переписать собственность жены на свое имя служил надзор со стороны родственников жены.

Лишь во второй половине XVIII в., после того как женщины приобрели власть над своим состоянием, вопрос о законности сде­лок между супругами занял серьезное место в сенатских дебатах. Весьма показательно, что первое обсуждение статуса таких сделок в Сенате, состоявшееся в 1763 г., было инициировано не супругой, павшей жертвой принуждения, а потомками владельца имения, поспорившими из-за права его выкупить. B резюме этого дела глав­ное внимание уделялось праву членов одного рода продавать иму­щество другому роду; в конце концов Сенат постановил, что про­дажа имущества мужьями женам неприемлема. Основанием этого решения послужил указ 1748 г., запретивший мужьям и женам пре­тендовать на наследственную седьмую часть владений своих супру­гов при их жизни. Продажа женами имущества мужьям была, по мнению сенаторов, еще нежелательнее, так как женщина, не имея права возражать мужу, могла по его требованию отступиться от своего имущества25.

B последующих судебных постановлениях власти то исходили из неопределенности правового статуса имущественных сделок между супругами, то подчеркивали необходимость защищать жен от жадных мужей. Как ни странно, женщины оказывались в про­игрыше и тогда, когда они покупали недвижимость у своих мужей, и тогда, когда у них обманом выманивали их поместья. B 1780 г. Наталья Сухотина пожелала зарегистрировать в Вотчинной колле­гии имение, купленное ею у мужа, но там отказались удовлетворить ее ходатайство. Авторы этого решения утверждали, что ни в Собор­ном уложении, ни в позднейших узаконениях не содержится пря­мого разрешения на сделки между супругами. Исходя из резолюции Сената от 1763 г., Вотчинная коллегия постановила, что не может регистрировать никакие имущественные сделки между мужьями и женами.

Хотя судебные власти и штрафовали женщин за участие в иму­щественных сделках с мужьями, они все же не упускали из виду их уязвимое положение. B 1801 г. сенаторы слушали дело об имении тамбовской дворянки Марии Мосалевой, заложенном ею мужу за 10 тыс. рублей. Кончилось тем, что Сенат вынес решение в пользу ее двоюродных братьев на том основании, что перед смертью сама Мосалева подала в суд на своего мужа, причем утверждала, что это он принудил ее составить закладную, а потом завладел ее имени­ем, так и не заплатив деньги28. Случай Мосалевой был вполне ти­пичен для дворянок, многие из которых, как она, умирали, не до­ждавшись правосудия.

Ходатайства женщин о разводах в XVIII в. были полны подоб­ных обвинений: эти женщины описывали, как мужья непрестанно избивали их до полусмерти, как таскали за волосы по полу, как морили голодом — и все ради того, чтобы заставить их расстаться со своим имуществом29. B одном ужасающем документе 1758 г. Ульяна Головнина рассказывала, как муж не только избивал ее до синяков, но еще и приехал однажды вечером в ее деревню и при­грозил переломать ей руки-ноги и поджечьдом, если она откажет­ся отписать на него свое поместье30.

Пока Сенат обсуждал правовые тонкости разрешения супругам вести дела между собой, в губерниях, куда не доставала рука цент­ральной власти, продолжались имущественные сделки между мужь­ями и женами. Убедившись, что пресечь это невозможно, Сенат в конце концов пересмотрел свои прежние постановления и объявил, что резолюция по делу 1763 г.

Если учесть, что прежние решения опирались, хотя бы отчас­ти, на убеждение, что жен следует защищать от жестоких мужей, это бьш странный вывод33. Ho постановление Сената находилось в об­щем русле российского имущественного права с его тенденцией предоставлять женщинам минимальное покровительство. C сере­дины XVlIl столетия закон делал мало различий между тем, как использовали свое имущество мужчины и женщины. Когда на оба пола возложили равное бремя защиты своих интересов, это стало логическим следствием повышения статуса женщин в имуществен­ном праве. Так, в начале XlX в. российские чиновники столкнулись с парадоксом, который по сей день сбивает с толку юристов: если закон не проводит различия между полами, это никоим образом не означает, что у женщин появляются равные возможности в осуще­ствлении их законных прав.

СУПРУЖЕСКИЕ РАЗНОГЛАСИЯ И РАЗДЕЛЬНОЕ ВЛАДЕНИЕ ИМУЩЕСТВОМ

B результате несоответствия между статусом женщин в имуще­ственном праве и идеологией их подчинения, царившей во всех других сферах женского существования, принцип раздельного иму­щества подвергался испытанию, прежде всего в контексте су­пружеских споров34. Поэтому материалы тяжб между супругами позволяют глубоко проникнуть в то, как раздельное владение иму­ществом могло влиять на отношения между мужем и женой. Разу­меется, имущественные тяжбы между супругами случались не каж­дый день: в документах гражданских судов XVIlI в. сохранилось сравнительно мало дел о спорах между мужьями и женами. Хотя принадлежность имущества служила важнейшим источником су­пружеских разногласий, данные о таких тяжбах сохранились в ос­новном в ходатайствах о расторжении брака в архивах Святейшего синода. C одной стороны, ходатайства о разводе представляют со­бой интересный источник сведений об отношениях между мужья­ми и женами, о причинах распада браков, а с другой стороны — свидетельствуют о подходе властей к проступкам со стороны муж­чин и женщин.

Зато с конца XVIII в. дворянки стали чаще обращаться к граж­данским властям и проявляли все большую готовность подавать в суд на мужей, присваивавших их имения. Обзор имущественных споров между родственниками, слушавшихся в Вотчинной колле­гии и Сенате с 1700 по 1861 г., показывает, что лишь в 4% (2 из 45) дел XVIII в. в качестве сторон участвовали супруги; в XIX в. эта пропорция возросладо 16% (11 из71)35. B сохранившихся судебных документах, как гражданских, так и церковных, выявляется пора­зительная закономерность: если речь шла только о принадлежнос­ти имущества, власти неизменно поддерживали права женщин на их собственность; когда же мужчины, участвовавшие в тяжбе, вы­двигали обвинение в безнравственности, прерогативы женщин оказывались далеко не такими прочными. Хотя представители цер­кви неодобрительно смотрели на нарушения мужчинами супружес­кой верности, женщин, нарушивших брачные обязательства, ожи­дали гораздо более серьезные последствия.

Как бывает очень часто, материал, доставшийся историкам от прошлого, в подавляющем большинстве случаев касается несчаст­ливых семей — такое положение дел способно исказить нашу кар­тину того, как «типичная» дворянская семья смотрела на владение имуществом. Многие дворянки доверяли мужьям управление сво­ими собственными деревнями к общей выгоде, а также в интере- cax детей. Ho, как показывает приведенный ниже спор, такой по­рядок далеко не всегда шел на пользу детям, если эта общность супружеских интересов разрушалась. B 1809 г. надворный советник Степан Рахманинов обратился в Сенат с просьбой вернуть ему по­ложенное наследство, большую часть которого он потерял после смерти матери. Он рассказывал, что при вступлении родителей в брак его отец имел всего 30 душ крестьян, а мать принесла в при­даное 300 душ. Bce время их совместной жизни Рахманинов-стар- ший управлял собственностью жены по своему усмотрению, соби­рал подати и на доходы приобретал недвижимость на свое имя. «При жизни своей [мать моя], имея уже с ним детей, почитая все то общим, противоречить не имела причины», — объяснял злосча­стный Рахманинов. Потом отец снова женился, а вскоре после это­го умер, оставив сына с мачехой и сводными братьями и сестрами, каждый из которых рассчитывал на долю имущества, принадлежав­шего некогда матери Рахманинова. Сенат не оспаривал справедли­вость требований Рахманинова, но все же поддержал решение ни­жестоящих судов о включении земель его матери в общий раздел имущества, вместо того чтобы выделить их в собственность только Рахманинову и его родным братьям. Словом, проявленная матерью Рахманинова беззаботность привела к уменьшению наследства ее детей36.

Если между мужем и женой вспыхивал конфликт, то они, со­всем не считая свою собственность имуществом, находящимся в общем владении на благо всей семьи, требовали один от другого строжайшего отчета. Когда жена Ивана Мусина-Пушкина подала на развод, он заявил, что содержание ее деревень его разорило. Он потратил тысячи рублей на постройку домов в ее деревнях, копал пруды, сажал сады, заводил фабрики в имениях, которые она теперь требовала себе, не говоря уже о покупке зерна в пополнение скуд­ного урожая с ее полей37. B другом деле о разводе за 1806 г. майор Петр Бельгард утверждал, что внес залог за имения своей жены и истратил 6 тыс. рублей собственного капитала: построил барский дом у нее в деревне, купил мебель, карету, фарфор и вообще «все те разности какия для порядочного хозяйства были потребны»38. Дворянство Вологодского уезда считало, что раздельное владение способно повлиять на то, как один супруг управляет имением дру­гого, особенно если у них нет детей. B одном дворянском наказе накануне созыва Уложенной комиссии в 1767 г. отмечалось: «...Ча­сто бывает... что муж при жизни жениной старается свои деревни поправить, а женины разорить; бывают и жены таким образом муж­нины деревни разоряют»39.

РАЗВОД, НРАВСТВЕННОСТЬ И ЖЕНСКАЯ СОБСТВЕННОСТЬ

Строго говоря, имущественные тяжбы находились в ведении гражданского права и могли рассматриваться только в гражданских судах. Тем не менее пререкания из-за имущества были непремен­ной чертой супружеских разногласий, и церковные власти в XVIII в. оказались перед трудной задачей — внушить разъяренным супру­гам, что в церковной компетенции находятся лишь вопросы духов­ной жизни. Эта неразбериха уходила корнями в допетровский пе­риод, когда церковь ведала разрешением имущественных споров между супругами40. Истцы обоих полов постоянно обвиняли друг друга в расточительстве, в запустении имений, а то и прямо в хи­щении своего имущества и требовали справедливости от любого учреждения, которое соглашалось выслушать их дело. B результа­те дела о разводах XVIII в. освещают ту роль, которую споры из-за собственности играли в усугублении семейного разлада. B первое десятилетие XIX в. граница между гражданским и церковным пра­вом стала наконец очевидной и для чиновников, и для просителей, и вопросы о принадлежности имущества из ходатайств о разводах постепенно исчезли. Зато в XVIII в. подавляющее большинство ходатайств о расторжении брака, разбиравшихся в Синоде, было переполнено имущественными претензиями.

Дела о разводе не только представляют собой невеселое чтение, но и показывают, насколько беззащитными были женщины перед жестокостью мужей и как сильно они зависели от родственников- мужчин или других защитников в попытках спастись от жестокого обращения41. Исковые заявления дворянок в гражданские суды почти без исключения содержат рассказы о годах невыносимых мучений от рук мужей. Обзор ходатайств перед Синодом выявляет резкие различия в целях мужчин и женщин, которые обращались к суду церкви: если мужчины гораздо чаще просили развода, имея целью получить разрешение на новый брак, то большинство жен­щин просили лишь позволить им жить отдельно от мужей и вер­нуться в родную семью или уйти в монастырь42. B общем и целом эти женщины напрасно взывали к церковным властям, потому что с середины XVIII в. православная церковь отказывалась рассматри­вать даже самое жестокое физическое обращение как предлог для расторжения брака. До самого конца XIX в. церковь разрешала раз­вод только в самых крайних обстоятельствах. Так, самыми распро­страненными причинами, которые церковь признавала основани­ем для развода, служили оставление мужем семьи и его ссылка в Сибирь43. Когда же развода просил мужчина-дворянин, то обыч­ным приемом было обвинение жены в супружеской измене, под­крепленное или признанием самой жены (от которого женщины часто впоследствии отказывались, утверждая, что оно было сдела­но по принуждению), или свидетельством дворовых людей. Обви­нения в прелюбодеянии играли столь же заметную роль в имуще­ственных спорах между супругами, слушавшихся в гражданских судах.

Князь M.M. Щербатов в своем обвинительном акте против дво­ра русских императриц неустанно осуждал распутство дворянок, утверждая, что царствование Елизаветы стало «началом, в которое жены начали покидать своих мужей»44. Ho прав был Щербатов или нет, церковные и гражданские власти продолжали требовать от женщин высоких понятий о супружеской верности и строгой нрав­ственности. Как можно было ожидать, и церковь, и государство в XVIII в. проявляли большую снисходительность к мужским про­ступкам, а женскую неверность наказывали — часто опираясь на самые ненадежные доказательства — пожизненной ссылкой в мо­настырь. Церковные власти проявляли гораздо меньшую готов­ность осуждать мужчин на основании рассказов их жен об их заба­вах с крепостными девками или о проделках с обольстительными соседками45. Ho еще удивительнее то, что женщины, нарушившие супружескую верность, оказывается, не только теряли свободу пе­редвижения, но и лишались власти над своим имуществом46. Даже в гражданских исках мужья могли быть уверены, что если они при­ведут сведения об измене, оставлении семьи или распутном пове­дении жены, то ее законные права померкнут перед этими преступ­лениями против нравственности. И наоборот, мужчины в XVIII в. могли совершать разнообразные проступки без страха потерять контроль над имуществом47.

Несмотря на то что в гражданских законах не была отражена связь между женской нравственностью и имущественными права­ми, мужчины-истцы и судебные власти единодушно полагали, что женщин, преступивших границы морали, надо лишать прав соб­ственности. Еще в 1745 г. императрица Елизавета лишила вдову

Прасковью Носову опеки над дочерью и прав на имущество, как личное, так и недвижимое, после того как тесть Носовой пожало­вался на ее неправедный образ жизни48. Поэтому прелюбодеяние не только представляло собой одно из немногих оснований для разво­да, которые, пусть и редко, но все же принимала православная цер­ковь, но и давало повод — законный или нет, — чтобы помешать замужним женщинам пользоваться правами собственности. Имея в виду именно эту цель, подполковник Свечин в 1761 г. представил целый свод обвинений против своей жены Марии в ходатайстве в Сенат. Как утверждал Свечин, он обращался с жалобами на жену и в Новгородскую духовную консисторию, и в гражданский суд, обвиняя ее в том, что она прелюбодействовала со своим двоюрод­ным братом, коллежским советником Озеровым, что покинула суп­ружеский кров и увезла с собой дочь, что она, кроме всего проче­го, расточала свое и мужнино имение на подарки Озерову. Затем Свечин представил документ из Новгородской консистории, кото­рая будто бы постановила вернуть дочь Свечина отцу, а имение Марии Свечиной отдать в руки ее мужу на сохранение.

Как часто бывало, к документам о тяжбе Свечиных не прило­жили письменную резолюцию. Новгородская консистория уверя­ла, что ничего не знает о том решении, которое Свечин привез B Сенат, а там объявили, что, если Свечин желает продолжать дело, он должен снова подать прошение. Мария Свечина, со своей сто­роны, отрицала измену мужу и обвиняла его в присвоении ее при­даного и в том, что он бросил ее в Москве без вещей, в одном до­рожном платье49.

Далеко не один Свечин предъявлял измышления об измене, чтобы отнять собственность у жены. B 1779 г. коллежский асессор Колокольцов сообщил в Синод, что его жена сбежала в Пензу к любовнику и довела до разорения свои деревни. Чтобы сберечь наследство шестерых детей, он просил Сенат запретить ей впредь продавать или закладывать собственность. Елизавета Колокольцова отрицала, что изменяла мужу, но все же ради сохранения мира в доме согласилась отписать имение на детей и разрешила мужу пользоваться всеми доходами с него, за вычетом ежегодного содер­жания в 12 тыс. рублей для себя. Колокольцов был, очевидно, до­волен этим компромиссом, столь явно клонившимся в его пользу: он уже не упоминал о якобы совершенных женой проступках про­тив нравственности, как только добился полновластного распоря­жения доходами с ее земель, и не возражал, чтобы она поселилась отдельно от него в одной из своих деревень50. Мужу Наталии Кол- товской оказалось еще легче добиться прав на имение жены. Кол- товская не делала тайны из TOFO, что питает отвращение к мужу и неверна ему: она заявила, что готова пожертвовать своим состоя­нием и покинуть детей, лишь бы не возвращаться домой. «Имение я тебе все отдаю... ты можешь им распоряжать как угодно, — писала она в 1798 г. — Только, ради самого себя, забудь меня»51.

Красноречивые рассуждения о семейных финансовых интере­сах занимают видное место в документах о супружеских спорах: истцы обоих полов понимали, что призыв к справедливости от имени их наследников прозвучит в суде более весомо, чем просто мотивы личной корысти. Например, любимым приемом судивших­ся супругов было винить друг друга в плохом управлении имуще­ством. B одном из таких типичных дел генерал-лейтенант Деденев заявил, что по слабости разума и дурному поведению его жена не способна управлять собственным имением. Их разногласия все усиливались, и в 1766 г. Деденев обратился к императрице с про­шением назначить к имению опекуна и ради детей запретить жене продажу земель. Императрица рассудила дело в пользу генерала и лишила Авдотью Деденеву права распоряжаться собственным иму­ществом52. Десятью годами раньше князь Владимир Мещерский обвинил жену в том, что она заложила его крестьян, а полученные деньги пустила на разгульное житье в Петербурге. Он искал спра­ведливости от имени своих троих обездоленных нищих малолетних детей, что дало императрице мысль вызвать к себе княгиню Ната­лью Мещерскую и сделать ей внушение53. Зато сколько-нибудь ус­пешно использовать тот же прием в отношении мужа могла толь­ко дворянка безупречной нравственности. B 1779 г. Сенат встал на защиту Екатерины Сиверс: с нее сняли всю вину за распад брака, и Сенат обещал положить конец попыткам ее мужа помешать ей хозяйничать в собственном имении54. И напротив, когда опекун прелюбодейки Натальи Колтовской обвинил ее мужа в плохом уп­равлении ее собственностью, TO это ни к чему не привело55.

Судебные власти всем сердцем поддерживали такихдворян, как князь Мещерский, утверждавший, будто их дети остались без гро­ша из-за того, что жена покинула его и растратила состояние. Ho если женщины возводили подобные обвинения на мужей, этот принцип срабатывал не всегда. Так, в 1789 г. перед Сенатом пред­стала Александра Воейкова с рассказом о том, как ее муж с любов­ницей за последние два года разорил свое поместье и пустил на ветер больше ста тысяч рублей. Именем своих детей она умоляла Сенат передать поместье в опеку. Ho хотя суды низших инстанций вынесли решение в пользу Воейковой, Сенат отменил их постанов­ления, указав, что никто из родных капитана Воейкова не жаловал­ся на плохое управление его имением. Кроме того, сенаторы отме­тили, что невозможно найти прецедент, когда дворянина лишили бы имения по требованию его жены. «Из жалобы Воейковой вид­но, что она хочет быть мужу своему не женою, а материю», — зая­вили они и постановили, что ее ходатайство вызвано чистой коры­стью, а не материнским попечением о детях56. Сенаторы назначили Воейковой содержание с имений ее мужа, но запретили ей выезжать из своей рязанской деревни и донимать их новыми жалобами.

B течение всего XVIII в. противоречие между правами замужних женщин на обособленное имущество и их обязанностью хранить святость брака вызывало весьма неоднозначные решения со сторо­ны судов. Некоторые жалобы дворянок говорят о том, что поста­новления провинциальных судов вопиющим образом нарушали их имущественные права57. Однако в глазах императрицы и Сената положения имущественного права часто оказывались важнее осуж­дения изъянов женской нравственности. Например, в 1745 г. Ефим Сабуров обвинил свою жену, Елену Трусову, в супружеской изме­не. Ta не признала за собой никакой вины и послала несколько прошений, в которых утверждала, что муж и свекор избивали ее и держали под замком, чтобы завладеть ее деревнями. Московская консистория сначала вынесла решение в пользу Сабурова, поручи­ла ему опеку над дочерью и сослала Трусову в монастырь вблизи от ее деревень. Ho Трусова при помощи своего дяди упорно защища­лась, и в 1748 г. Сенат от имени императрицы Елизаветы приказал Синоду отпустить Трусову из ссылки и вернуть ей дочь и все иму­щество. Императрица заявила, что передача имения Трусовой ее мужу является нарушением законов о собственности. Трусовой предоставлялся полный пожизненный контроль над ее имуще­ством, хотя, согласно указу, она не могла ни продать, ни заложить и малой доли своих владений, дабы они сохранились в целости для дочери58. Императрица пришла к такому же решению и в 1750 г., когда Иван Мусин-Пушкин обвинил свою жену Татьяну в том, что она покинула его и выдала дочь замуж без его согласия. Отвечая на обвинения мужа, Татьяна Мусина-Пушкина заявила, будто он пре­любодействовал со своей крепостной, а с ней обращался так жес­токо, что пришлось бежать из дома. Как и в деле Трусовой, Елиза­вета Петровна передала и имение, и младшего сына супругов на попечение Мусиной-Пушкиной, но с оговоркой, что она не впра­ве продать или заложить свою недвижимость59.

У княгини Наталии Гольштейн-Бекделасложилисьлучше, чем у Трусовой или Мусиной-Пушкиной. Хотя с этих дворянок сняли обвинения, их ограничили в правах пользования своим имуще­ством; княгиня же Гольштейн-Бек получила поместье назад без всяких условий. B ответ на жалобы князя Гольштейн-Бека на то, что его жена пренебрегает воспитанием дочери, Петр III в 1762 г. приказал передать имение княгини на попечение ее мужа до тех пор, пока их дочь не достигнет совершеннолетия60. Ho позднее в том же году Сенат отменил указ императора и постановил вернуть имение княгине Гольштейн-Бек, потому что ни в Соборном уложе­нии 1649 г., ни в каком-либо другом правовом своде не существо­вало прецедента, позволявшего отдать имение женщины ее мужу. По закону же ему не полагалось ничего, кроме седьмой части иму- ществажены после ее смерти61. Вероятно, на решение сенаторов повлияло свержение Петра III, но они обосновали свой вердикт законом и прецедентом, а значит, его нельзя сбросить со счетов как пустую формальность.

Судебные власти высшей инстанции, далекие от того, чтобы разрешать супружеские споры по собственному произволу, остро осознавали несоответствие между статусом дворянок в семейном и имущественном праве. Однодело, слушавшееся в Сенате в 1779 г., особенно ясно показывает, что законодатели никогда не забывали, что они обязаны подходить к женским правам собственности с большой осторожностью, даже если женщина, потеряв доброе имя, не заслуживала более прав на свое имущество. Ожесточенный спор между Никитой и Софьей Демидовыми высвечивает тот конфликт, с которым сталкивались суды, когда на одной чаше весов находи­лось положение женщины с точки зрения имущественного права, т.е. чисто гражданское дело, а на другой — ее долг уважать святость брака.

Представ перед Сенатом в 1779 г., Никита Демидов заявил, что вложил весь свой капитал в покупку ддя жены имения в пять с лиш­ним тысяч душ, а она отплатила ему за щедрость тем, что дважды нарушила супружескую верность. После того как он долгие годы терпел беспутное поведение жены, Демидов решил с нею развес­тись и теперь требовал вернуть ему это имение. Мать и братья Де­мидовой в один голос свидетельствовали в пользу ее мужа, подтвер­див его слова о том, что она сбежала с другим мужчиной. И хотя Софья Демидова заявила, что муж своей жестокостью едва не до­вел ее до самоубийства, Сенат поверил показаниям ее мужа и род­ных: в кратком резюме дела сенаторы отметили, что их решению способствовали показания матери Демидовой, а материнское сви­детельство священно. После долгих размышлений Сенат постано­вил, что отныне Демидова должна жить под опекой своей матери и братьев, а права собственности на имение вернул Демидову.

Впрочем, в своем комментарии к делу Демидовых сенаторы признали, что имущественное право фактически — на стороне Софьи. «Настоящее дело есть сущий пример той истины, что есть такия дела, кои выходят иногда из законов, и кои зависят более от нравственного о них понятия, — писали они. — Кого здесь подо­бает более щадить и защищать от угнетения: мужа ли, который... любовью, и благодеяниями старался поправлять испорченный и распутный нрав жены, покупая к тому и великия на имя ея дерев­ни... Жену ли удовлетворять отданием ей купленнаго на ея имя имения?» Сенаторы согласились в том, что по праву Демидова яв­ляется законной владелицей имения («...закон, велящий крепост­ному быть по крепостям»), но если они отдадут ей это имение, TO преступят закон Божеский и снабдят ее средствами на продолже­ние распутной жизни. Они также рассудили, что несправедливо будет лишить Демидова его богатства, ведь он подарил жене име­ние, веря в то, что они будут пользоваться им вместе до конца дней своих.

Ho самая удивительная черта дела Демидовых состоит в том, что, хотя не было недостатка в свидетелях против Софьи Демидо­вой, включая ее собственных родных, члены Сената ни минуты не считали постановление о лишении ее собственности предрешен­ным. Напротив, они считали, что должны подробно обсудить пра­вовой статус имущества, купленного Демидовым на имя жены, и внимательно взвешивали статьи закона, говорившие в пользу того, чтобы имение осталось за ней. Сенаторы были уверены, что мо­ральная вина Демидовой установлена неоспоримо, однако в докла­де императрице они признали, что если бы строго придерживались положений законов о собственности, то имение осталось бы в ру­ках у Демидовой62.

Тяжба между супругами Демидовыми едва ли была уникальна в смысле противопоставления имущественных прав и предосуди­тельного поведения женщины. Ho замысловатый комментарий к делу ясно говорит о том, как трудно было судьям найти решение, когда на одной чаше весов перед ними лежало право замужней женщины на собственность, а Ha другой — ее преступления против нравственности. Дворянина тоже можно было лишить права рас­поряжаться имуществом за безнравственные поступки. Например, когда в 1769 г. Сенат осудил Андрея Нелединского за то, что он высек свою мать и сестру, виновника сослали в монастырь на год, а мать получила права на его имение63. И все же принятые тогда правила поведения предоставляли мужчинам больше свободы, чем женщинам, по части супружеских грехов. Такая асимметрия при­водила к тому, что суды гораздо охотнее налагали ограничения на законные прерогативы дворянок, подозреваемых в безнравственно­сти, чем на права дворян.

Ho с другой стороны, несмотря на суровый подход к женщи­нам, обманывавшим или бросавшим своих мужей, судебные влас­ти отказывались предоставлять мужьям полновластное распоряже­ние состоянием жен. B некоторых случаях, как было в истории Елены Трусовой, в дело вмешивалась императрица и заступалась за женщин, чтобы не позволить суду отдать собственность жены ее мужу. Чаще же, даже если суд объявлял женщин не способными управлять имениями, он передавал их земли в руки опекунов и на­лагал строгие ограничения на право мужчин пользоваться состоя­нием своих жен.