За эти бесчестные действия указ угрожает нашим поверенным XVI века великими карами, но не запрещает рабам заниматься адвокатурой.

Итак, старые холопы не совсем то, что мы привыкли понимать под безгласной собственностью, под вещью. Но, конечно, не все холопы пользовались одинаковым положением. Среди них различаются большие и меньшие люди.

"А что у меня людей моих ни есть, и больших и менших, и яз их всем пожаловала, ослободила есмь их всех, по моем животе вси слободни".

Ввиду указанного значения лучших рабов, нельзя удивляться, что Русская Правда говорит о 40-гривенной плате за убийство боярского тиуна, который мог быть судьей и правителем. Также ничего нет удивительного, что за княжеского тиуна полагается высшая мера наказания - 80 гривен, а за отрока, конюха и повара - 40 гривен. За убийство нужных им людей князья могли карать, как хотели. Встречаем даже указание на то, что за убийство старого пастуха, находившегося при стаде, конечно, раба и из последних, киевский князь Изяслав взыскал 80 гривен.

"А конюх старый оу стада 80 гривен, яко оуставил Изяслав в своем конюсе, его же убиле Дорогобоудьци" (II. 5).

Эта высокая плата за лучших холопов перешла и в Московское государство и отразилась на плате за бесчестие.

У рабов признается честь и притом высшая, чем у крестьян. По Судебнику 1550 г. честь лучших боярских холопов (добрых) оценивалась в пять раз выше чести свободного крестьянина. Если же это были холопы, занимавшие, по поручению своих господ, публичные должности тиунов, доводчиков и праветчиков, - честь их оценивалась размером получаемого с должности дохода, как и честь царских служилых людей. Только честь "молодших" рабов равнялась чести свободного крестьянина (26).

Не всякий раб имел свое имущество, но у тех, у которых оно было, оно принадлежало им попущением их господ. В силу того же попущения рабы распоряжались этим имуществом: деньги давали взаймы, недвижимости дарили и пр.

Мы уже знаем, что у тиуна князя Всеволода был свой дом.

У жены великого князя московского, Василия Васильевича, были холопы, владевшие куплями и вотчинами. Некоторых из них великий князь сам наделил своими селами. В его духовной читаем:

"А которые дети боярские служат моей княгине и слуги ее, и вси ее люди, холопи ее, и кому буду яз, князь великий, тем давал свои села, или за кем будет их отчина, или купля, а в тех своих людех во всех вольна моя княгиня и в тех селех; а дети мои в то не вступаются".

От того же времени к нам дошла следующая дарственная запись Хари Лагиря, холопа князя Юрия:

"Се яз, Харя Лагирь, дал есмь в дом пречистой да и своему господину Ионе, митрополиту киевскому и всея Руси, свою пустошь Бортневскую, что есмь себе купил у Микулы у Мишня да у Жеребила у Иванова человека Владимировича, и с лесом, и с пожнями, и с всем тем, что к ней потянуло. А на то послуси: Серапион старец, да поп Данило Николскои. А грамоту писал Григорей Карлов (не Карпов ли?), а подписал Иван Котов" (А. до Ю. Б. I. N 103,1; 1462-1464).

Один из продавцов земли Лагирю был тоже раб, человек Ивана Владимировича.

В духовной верейского князя Михаила Андреевича читаем:

"А что мои люди, кого буду чем пожаловал, жалованьем и деревнями, и государь бы мой, князь великий, после моего живота моего жалованья не порушил, что бы мои люди после моего живота не заплакали..."

От того же XV века дошла до нас духовная грамота князя Ивана Юрьевича Патрикеева. Он отпускает на волю людей своих и с землей, которая им принадлежала в рабстве:

"А людей своих отпущаю на слободу: Зеленю с женою и с детьми и с землею, да Алексеика Рахманова с женою и с детьми и с землею, да Осташа Некраса Андрейкова сына Моланьина и с детьми, и с землею..."

Княгиня Александра Васильевна Беззубцева заняла у холопа князя Дмитрия Ивановича, Исупа, - денег полчетверти рубля. Она вспомнила об этом долге в духовной (1546 г.) и приказала заплатить его вместе с разными другими долгами (А.

Весьма любопытна грамота Ивана Григорьевича Нагова его человеку, Богдану Сидорову, на пожалованную ему Нагим старинную вотчину. Нагой, в царствование Федора Ивановича, подвергся опале и был заключен в тюрьму. В это тяжелое для него время Богдан Сидоров явился единственным за него ходатаем. Он бил челом Федору Ивановичу об освобождении своего господина, и за усердие свое сам попал за пристава. Просидев полгода в неволе, он был освобожден при царе Борисе и снова принялся хлопотать. Труды его увенчались, наконец, успехом: Нагой был освобожден. За эту-то "великую работу и терпение" он и награжден старой вотчиной с правом: продать ее, заложить и по душе отдать. Но воли ему Нагой не дал. Наоборот, он рассматривает Богдана, как долженствующего служить за этот дар и по смерти его - жене его и детям. "А после моей смерти, - читаем в грамоте, - ему, Богдану, за то мое жалованье жену мою и детей не покинуть и их устроить по моей духовной грамоте, чем я их благословлю. И детей моих, Никофора и Гаврилу, ему, Богдану, грамоте научить и беречь и покоить всем, пока Бог их на ноги поднимет" (Солов. VIII. 23).

В духовной Дмитрия Ивановича Плещеева читаем:

"А что моего платья и доспехов и лошадей... то все сыну моему, Ивану. Да из тех же лошадей прикащиком моим дати людем моим по лошади, у которых собинных лошадей не было. А которых моих людей на имяна лошади, те тем и есть... А у которых моих (людей), и у конюхов, и у деловых людей коровы и всякая животина, и в то у них не вступатца ни во что-ж" (Фед.-Чех. N 94. С. 276, 1562 г.).

В одной закладной грамоте 1529 года встречаем любопытный факт общего займа господина с его рабами.

"Се яз Влас, Никитин сын, Фрязинов да с своими людми, с Ивашком, с Ивановым сыном, да с Онцифором с Щигою, с Ивановым сыном, заняли есмя у Дементиа, а Иванова сына, у Кириловского слуги, четыре рубли... А в тех есми денгах заложил на озере свой закос... А в денгах есми с своими людми един человек, кой нас в лицех, на том денги" (А.

Этой грамотой господин признает за своими рабами и право отвечать на суде.

Итак, ввиду приведенных фактов надо допустить, что собственность старинных рабов есть явление довольно обыкновенное. Она могла существовать и у рабов эпохи Русской Правды. Никакой устав этого не воспрещает.

Возможность появления собственности у рабов обусловливается, конечно, доброй волей их господ. Они допускают рабов своих иметь собственное (собинное) имущество; но они же могут и отобрать это имущество. Поэтому-то Василий Васильевич и говорит в своей духовной, что жена его вольна в своих людях и в их селах.

Право собственности рабов не было ограждено от захвата со стороны их господ. За рабами не признавалось право иска против господ.

В новгородских договорах с князьями читаем:

"А холоп или роба почнет вадити на господу, тому ти веры неяти" (Рум. Собр. I. N 3, 1270 г.).

Это правило встречаем и в Уложении, но с ограничением. Рабы могут подавать изветы на господ своих в случае злоумышления их на государское здоровье или какое иное изменное дело (II, 13).

Уложение допускает и еще один род жалоб, но только рабынь на господ.

"А кто учнет у себя в дому делать беззаконие с рабою, с женою или с девкой, и приживет с нею детей и в том на него та раба учнет государю бити челом, и таких женок и девок и на кого учнут государю бити челом отсылати на Москве на Патриарш двор..." (XX, 80).

Это, собственно, единственная жалоба, возникающая из частных отношений господ и рабов, а не государевых дел, которая принимается к рассмотрению.

Холоп не имеет иска против господина, но это не значит, чтобы нашей древности была чужда всякая идея о некоторых пределах господской власти. Господин может требовать от него всякой работы и наказывать за неисправность; но может ли он его убивать? Русская Правда предусматривает только случаи убийства холопа третьим лицом, а не его господином. В убийстве раба третьим лицом Правда видит только имущественный ущерб господина, а не убийство человека.

Но так было только в самой глубокой древности. С учреждением постоянных судов и с принятием христианства точка зрения начинает изменяться. Судьи получают доход с убийств, в их выгодах расширять понятие убийства и применять его даже к убийствам рабов их господами. Статья Двинской грамоты (1397 г.) наводит на мысль, что они действительно это делали, а потому и потребовалось ограничить их вторжение в сферу частных отношений господ к рабам. В грамоте читаем:

"А кто господарь огрешится, ударит своего холопа или робу, и случится смерть, в том наместницы не судят, ни вины не емлют" (11).

Эта статья ограничивает наместников. Она запрещает им брать "вину" за случаи ненамеренного убийства рабов господами. Господин не увечил раба, не бил его с тем, чтобы убить, а только ударил, и последствием была смерть. Наместники прежде, надо думать, и за это брали вину. Двинская грамота решает вопрос в пользу господской власти. Господа могут бить своих рабов и не отвечают за неосторожное их убийство.

Это различение неосторожного и умышленного убийства рабов произошло, надо думать, не без влияния памятников византийского права, а следовательно, и духовенства, которое всегда имело их под руками.

В Градских законах читаем:

"Аще кто своего раба ременем или палицами биет, и от сего приключится емоу оумрети, не осудится господин его, яко убийца. Аще же безмеры моучил его боудет, или отравлением оубил, или прежегл, яко разбоии сотворивый моучится" (XXXIX, 85).

Двинская грамота передает мысль, выраженную в первой половине этой статьи. Она объявляет ненаказуемым неосторожное убийство раба. А если раб убит намеренно? Двинская грамота останавливается как бы в нерешительности перед этим случаем и не договаривает мысли своего византийского источника. Но так как она освобождает от наказания только неосторожных убийц, то нет основания думать, что убийцы намеренные не наказывались.

Уложение царя Алексея стоит именно на этой точке зрения. Мы находим в нем специальное ограничение власти господ по отношению к возвращенным из бегов холопам. Беглый холоп прямо и решительно отвергает власть своего господина. По возвращении беглеца последний имеет достаточные основания преследовать его. Уложение кладет границу этому мстительному преследованию:

"А кому беглый человек из приказу отдан будет в холопство по прежнему, и тому... приказати на крепко, чтобы он того своего беглого человека до смерти не убил, и не изувечил, и голодом не уморил" (XX, 92).

Приведенная статья не назначает, однако, наказания господину за ослушание. Это несовершенный закон, свидетельствующий о том, что и в XVII веке у нас многое не договаривалось, когда речь заходила о господских правах. Во всяком случае, она доказывает, что нашей древности не была совершенно чужда мысль о некоторых границах господской власти.

Только против господина своего холоп не имел ни жалобы, ни иска; против же третьих лиц он вовсе не был беззащитным.

Выше мы указали уже, что и в эпоху Русской Правды и Новгородской судной грамоты преступления, совершаемые рабами, рассматривались судом. Эта старина действует, само собой разумеется, и в XVII веке. В Уложении читаем:

"А будет учнет язык говорити в разбое или в татьбе на чьих нибуди людей... а те люди, на чьих людей... язык говорит, таких людей... у себя скажут, а их не поставят, и на них за тех людей... имати выти и давати их на крепкия поруки... что им тех своих людей... поставити к языком на очную ставку..." (XXI, 45).

Уложение идет и далее: оно не оставляет безнаказанным укрывательства виновных рабов господами. Господа, которые не выдадут виновных холопов к суду, хотя бы и наказали их домашним порядком, подвергались ответственности:

"А будет который помещик, сыскав у себя разбойников своих людей... побьет, не хотя их к сыску отдати в губу, укрывая за собою воров, а сыщется про то допряма; и у такого помещика за такое воровство отняти поместье..." (XXI, 79).

Владея имуществом и совершая всякого рода сделки на свое имя, рыбы сами отвечают за себя на суде и допускаются ко всяким судным действиям: крестному целованию, полю и пр., и приговариваются к уплате штрафов и убытков. В 1521 г. митрополичьи крестьяне искали на Павлине, на Чудинове сыне Окинфова, да на его человек, на Сухом. Павлин Чудинов отвечал за себя "и в человека своего место". Митрополичьи крестьяне просили поля. "Павлин Чудинов и в товарищев своих место за поле поймал же ся". Суд истцов оправил, а ответчиков, Павлиновых людей Чудинова, Сухова да Якуша, обвинил и велел на них истцам доправить за их грабеж 15 рублей. Неделыцик на них те деньги доправил и отдал истцам. В 1525 г. те же крестьяне искали на тех же людях Чудинова. На этот раз ответ держали сами рабы. Из того же процесса видно, что холопу Окинфа Чудинова, Якушу, бояре приговорили поле с детьми боярскими, с Игнатом Авдеевым и с Иваном Внуковым (А. Ю. N 17).

Приговором суда бояр холоп поставлен рядом со свободным человеком и не простым, а сыном боярским.

Эт практика признана и царскими указами. В приговоре государя, царя и великого князя Иоанна Васильевич со всеми бояры от 12 марта 1582 года читаем:

"Холопей боярских и иных чинов людей, которые будут в суде за себя, или за своего государя, или за кого иного стояти..." (А. И. I. N 134, XX).

Ф.М. Дмитриев, на основании этой статьи, высказал уже в своем исследовании "О судебных инстанциях" предположение, что рабы допускались судами искать за себя*(53).

Приведенная практика и указ объясняют статью Уложения, которой рабы допускаются к свидетельству без всякого исключения:

"А будет где доведется в объиску или в допросе спрашивати боярских людей... и их во всяких делех допрашивати по государеву крестному целованию..." (X, 173).

Постановления Русской Правды о свидетелях, составленные под влиянием византийского права, уступили русской действительности. Это изменение, надо полагать, произошло задолго до Уложения. Ни Псковская судная грамота, ни московские Судебники не повторяют ограничений Русской Правды. Говоря о свидетелях, они определяют их признаком "добрые люди". Но что такое добрые люди? Это понятие весьма широкое. Царский судебник знает "боярских добрых людей", т.е. холопов.

Мы привели выше (с. 59) статью смоленского договора по готландской редакции. В рижских списках вместо "иного добраго человека" поставлен "боярской холоп". Эти понятия, значит, и в XIII веке могли заменять одно другое.

Перехожу к вопросу о способах установления обельного или полного холопства. Древность знает очень много таких способов. Холопство установляется пленом, покупкой свободного человека, его тиунством, браком с несвободным, рождением от несвободных родителей и, наконец, несостоятельностью.

Плен есть, конечно, один из древнейших способов установления рабства. О пленниках (полоняник) говорят еще договоры с греками. Из этих памятников видно, что пленники составляют предмет гражданского оборота и продаются из рук в руки (дог. 911 г., ст. 9 и 11, дог. 945 г., ст. 7).

Начальная летопись, рассказывая о войне великой княгини Ольги с древлянами и о взятии города их, Искоростеня, говорит, что она город

"Сожгла, старейшины изънима и прочая люди овых изби, а другия работе предасть мужем своим, а прок их остави платити дань".

Войны обыкновенно сопровождались уводом пленников.

В описании похода Андрея Боголюбского на Новгород читаем:

"И пришедше только в землю их (Новогородскую), много зла створиша (воины Андрея): села взяша и пожгоша и люди посекоша, а жены и дети и имения взяша и скоты поимаша" (Ипат. 1173).

Война великого князя Ивана Васильевича с Новым городом описана так:

"Братия же великаго князя все с многими людьми, кииждо из своея отчины, поидоша разными дорогами к Новугороду, пленующе и жгуще и люди в плен ведуще. Также и князя великаго воеводы тоже творяху, кииждо на свое место послан" (1471).

А едва ли проходил год, чтобы в том и в другом месте России не было войны. Понятно, какое громадное перемещение из свободного состояния в несвободное происходило в нашей древности. Это великое бедствие. Оно должно было живо чувствоваться и народом, и князьями. Этим и надо объяснять те статьи княжеских мирных договоров, которыми обе стороны обязываются отпустить пленных (нятцев). Но и княжескими договорами предполагается за взявшим пленника - право продать его. А потому в некоторых договорах есть статьи, возлагающие на князей обязанность выкупить проданных.

В договоре Юрия Шемяки с можайскими князьями читаем:

"А что еси в наше розмирье воевал мою отчину, Галичь и Галичьскые волости, также и Звенигородские волости, и что будет у тебе того моего полону или у твоих бояр и у детей боярских, и тебе тот мой полон весь отдати по сему целованью. А кто будет того полону запродан за рубеж или инде где, и тебе тот полон выкупити весь бесхитростно да отдати мне великому князю" (Рум. Собр. I. N 47, 43, 48, 54, 65; 1428-1447).

Если таких условий не было заключено, пленник оставался законно приобретенной добычей.

В половине XVI века в установлении холопства пленом произошло существенное изменение. 21 августа 1556 года государь, царь и великий князь Иван Васильевич всея Русии приговорил со всеми бояры:

"А кто ищет полоняника в холопи, котораго полону ни буди, и утяжет его многими свидетели, и тот полоняник ему холоп до его живота, а детем его не холоп" (А. И. I. N 154).

В силу этого приговора плен перестал быть источником полного холопства. Из него возникает только временная зависимость, пока жив пленитель. Но этому нововведению не суждено было удержаться в нашем законодательстве и развить все свои последствия. В Уложении от этого указа не осталось ни малейшего следа. Оно возвращается к старине и признает за господами право отказывать пленников по духовным завещаниям, дарить их и давать в приданое.

"И кому такие люди, - говорит Уложение и о пленниках, - будут в приданые или в надел даны, и тем людем такие люди крепки, и женам их, и детем, и внучатом, и правнучатом" (XX, 61).

Древнему времени была чужда всякая забота об ограждении свободного состояния человека. Всякий свободный мог невозбранно распоряжаться своей личностью и, если находил это для себя выгодным, мог продать себя в рабство. Эту, конечно, куплю-продажу разумеет Русская Правда в ст. III. 142.

Древность заботилась только о том, чтобы факт добровольной продажи себя был точно удостоверен. Русская Правда требует для этого, чтобы продажа происходила в присутствии свидетелей и княжеского чиновника, которому должна быть внесена пошлина с продажи. Пошлина эта должна быть уплачена в присутствии самого продающегося в рабство.

"Холопьство обельное трое: оже кто хотя купить до полугривны, а послухи поставить, а ногату дастъ перед самем холопом" (III. 142).

Статья не говорит о чиновнике, но он необходимо предполагается уплатой ногаты. Это мытник.

Позднее, вместе с распространением грамотности, стало входить в обычай писать грамоты на память о совершившейся продаже. Вследствие этого в памятниках московского времени купленные рабы называются "грамотными" (Рум. Собр. I. N 25).

Грамоты содержат в себе точное указание на совершившуюся сделку и служат постоянным актом укрепления раба. Они называются поэтому "крепостями", а рабы - "крепостными людьми" (А. И Л. N 221, II).

При совершении акта продажи в письменной форме требуются, как и в старину, присутствие свидетелей, чиновника и взнос пошлины.

На основании такой крепости установлялось полное холопство, а потому в грамоте говорилось, что такой-то продал себя "в полницу", а самая грамота называлась полною. К сожалению, мы не имеем ни одного оригинала полной грамоты. До нас дошло только извлечение из полной, записанное в новгородскую кабальную книгу. Вот оно:

"Купил Сенка, Васильев сын, Всеславин Фетка, Офоносова сына, новогородца, в полницу себе и своим детям, а дал на нем два рубля денег новогородских. От Юрия Захарьевича, от наместника, приходил пристав, Васюк Бородат. От великого князя, Ивана Васильевича, всея Руси, тамгу и осмничее таможницы взяли. Полную писал чернец Гаврилов, сын Паюсова. Лета 7097. У полной печать писана в кругу тамга Великого Новагорода" (Арх. ист. юрид. свед. 1855. Кн. II. Полов. I. Отд.II. С. 32 и сл.).

В XVI в. этот старый порядок получил некоторое дальнейшее развитие, заключавшееся в установлении строгого правительственного надзора за сделками об отчуждении личной свободы. Акт продажи себя в рабство должен был совершаться перед лицом правительственного агента, который подвергал продающегося допросу о том, действительно ли он продает себя в рабство такому-то лицу и за такую-то цену. Этот акт носит наименование доклада, а грамота - докладной. На докладе, по старине, присутствуют свидетели. К докладной грамоте чиновник прикладывает свою печать, а от печати получает пошлину. По Судебнику 1550 г. она определена с головы по пол третьего алтына, да дьяку от письма три деньги (65).

Приводим целиком одну такую докладную.

"Се яз Александр, Степанов сын, Зубатого, поставя (перед наместником, Григорием Федоровичем Голохвастовым) Никона, Поздеева сына, Новикова, да его сына Федка, тако рек; то, господине, люди вольные царя и вел. князя емлют, господине, у меня три рубли денег и в тех, господине, денгах даются мне на ключь в мое село Демидово, а по ключу, господине, даются мне и в холопи. И Григорий Федорович Голохвастов вопросил Никона, Поздеева сына, Новикова да сына его Федка: емлете ли вы у Александра, у Степанова сына, Зубатаго три рубли денег и даетесь ли в тех денгах Александру на ключ в его село Демидово, а по ключу даете ли ся ему в холопи? И Никон, Поздеев сын, Новикова да его сын Федко тако рекли: мы, господине, люди волные государя царя и вел. князя взяли есмя, господине, у Александра, у Степанова сына, Зубатого три рубли денег, а даемся, господине, в тех денгах Александру на ключь в его село в Демидово, а по ключу, господине, даемся и в холопи. - А на докладе были Павел, Истомин сын, Дементьев да Иван, Олександров сын, Истомин Ратышинского, тот на них и знахорь, что продался отец с сыном. А у Никона отца и матери нет, а иному он и с сыном не холопили никому. А докладную писал Ямской Петеля, Некрасов сын. А наместник трети Московской Григорей Федорович к сей докладной грамоте печать свою приложил. Лета 7062 (1553) декабря в 8 день. Ямской Дмитрий, Онаньин сын, Шугина руку приложил"*(54).

Московское правительство с течением времени вводит все большую и большую определенность в порядок совершения актов на поступление в рабство. Побуждением к этому служат нередкие случаи бегства рабов, вторичная продажа себя беглыми в рабство и возникавшие из того споры о праве собственности на холопов.

В эпоху Русской Правды акт продажи в рабство совершался, кажется, перед таможенным чиновником, перед "мытником". На это наводят статьи III. 45 и 48, из которых видно, что "мытник" присутствовал при совершении всяких продаж. В XVI веке право выдавать полные и докладные грамоты предоставляется только высшим чиновникам. Оно принадлежит даже не всем наместникам и волостелям, а только тем из них, которым кормления давались с правом боярского суда. В царском Судебнике читаем:

"А суд боярский то: которому наместнику дано с судом боярским, и ему давати полныя и докладным" (63).

"А наместникам и волостелем, которые держат кормления без боярского суда, полных и докладных не давати" (66).

Вместе с этим учреждаются записные книги, куда должны быть вносимы всякие крепости на людей. Год учреждения таких книг с точностью неизвестен. Древнейшее указание на них относится к 1558 году.

В указе этого года о новокрещенах читаем:

"А похотят кому в службу бити челом и полную, или докладную, или кабалу, или какую крепость они буди похотят на себя дати, и кто новокрещена учнет к себе в службу приимати, - и того новокрещена к себе приняти и крепость на него взяти с казначеева ведома, да того новокрещена и крепость своя в книги у казначеев написати" (А. И. I. N 154. XIII).

Но нет повода думать, что эта мера была тогда же распространена на всякие крепости. Общей сделалась она, кажется, не ранее конца XVI века. В указе 1597 года встречаем такое предписание:

"Московского государства всяким людям холопьи имена и на них крепости всякие записывати с нынешнего уложения бессрочно в книги Холопья приказа" (А. И. I. N 221. II).

По имени акта укрепления (докладная) и самые рабы получили наименование докладных. "Докладные" не составляют какого-либо особого вида рабов. Это те же полные или обельные. В старых памятниках мы постоянно встречаемся с разнообразными наименованиями рабов, по разлучию актов укрепления их. Иногда они обозначаются только актом укрепления:

"И которые люди служат в холопстве... по полным, и по купчим, и по рядным" (А. И. I. N 221. II).

Это все полные холопы, но одни сами продались (полная), другие куплены у старых господ (купчая), третьи - даны в приданое (рядная).

Что по отношению к "докладным" господину принадлежало такое же право распоряжения, как и по отношению к "полным", это видно из Уложения:

"А в приданые давати, и женам, и детям, и внучатам, и правнучатам в надел, в духовных, и в данных, и рядных писати полных, и докладных, и купленых, и полонеников иных земель. И кому такие люди будут в приданые или в надел даны, и тем людем такие люди крепки, и женам их, и детям, и внучатам, и правнучатам"*(55).

Древняя юридическая мысль имела дело не с общими понятиями, а с конкретными явлениями, отсюда эти бесконечные перечисления, которыми древние юристы думали исчерпать свой предмет*(56).

Поступление в полные холопы допускалось у нас и в XVII веке, но только до Уложения. Уложение же разрешает желающим поступить в рабство записываться только в кабальные холопы, а не в обельные (XX, 7). С Уложения полное холопство для свободных людей не возникает.

К обельному же холопству Русская Правда относит холопство по жене и холопство по ключу.

"А второе холопьство: поиметь робу без ряду; поиметь ли с рядом, то како ся будет рядил, на том же стоить" (III. 142).

"А се третье холопьство: тивуньство без ряду или привяжет ключь к собе без ряду; с рядом ли, то како ся будет рядил, на том же стоить" (III. 142).

Правило статьи 142-й действует и в XVII веке. Но в московских памятниках оно выражается полнее. В Судебниках читаем:

"По робе холоп, по холопе роба" (Суд. 1497. Ст. 66, Суд. 1550. Ст. 76).

Также и в Уложении, XX, 31. Упоминания о ряде в московских памятниках не встречаем; но само собой разумеется, что и в Москве соглашение господина и лица, желавшего вступить в брак с его холопом или рабой, могло устранить невыгодные для свободной стороны последствия брака с несвободным лицом.

Холопство по ключу существует у нас еще в XV в., но с некоторыми изменениями. Судебник великого князя Ивана Васильевича различает ключ сельский и ключ городской. Только принятие сельского ключа делает рабом; городской же ключ не ведет к рабству (66). Второй Судебник идет еще далее. Никакой ключ не ведет к рабству. Это изменение совпадает по времени с обозначенным уже выше стремлением московского правительства ввести более определенности в способы установления рабства. Этим стремлением и надо объяснять изменение старины, которая, действительно, не отличалась достаточной определенностью в этом пункте. Ключ вел к рабству, но если не было соглашения о противном. Состоялось или нет такое соглашение, это могло быть предметом спора, тем более что самая форма соглашения не была определена. Для прекращения этой неопределенности московское правительство и признало удобным объявить, что ключ сам по себе не ведет к рабству; но кто хочет, чтобы лицо, принимаемое им в ключники, было рабом, тот должен представить на него полную или докладную (76).

Составитель последнего отдела Русской Правды, в котором речь идет "о холопстве", есть наш первый юрист-систематик. Он различил два вида холопства, обельное и неполное, и в статье 142 делает попытку перечислить виды обельного холопства по способам его установления. Он заметил три таких вида: 1) кто себя продаст, 2) кто женится на рабе без ряду и 3) кто привяжет ключ без ряду. Это уже значительная победа обобщающей мысли над юридическим материалом. Но наш первый юрист-систематик просмотрел, что есть и другие виды обельного холопства: плен и еще три, на которые можно найти указания даже в тексте Правды: 1) бегство закупа; 2) рождение от несвободных родителей и 3) несостоятельность.

О закупе речь будет ниже, а о двух других способах необходимо сказать теперь.

Что дети, рожденные от рабов, суть рабы - это есть естественное последствие несвободы родителей. Принадлежность к несвободному состоянию детей, прижитых рабами, само собой разумеется, как и то, что приплод от скота составляет собственность хозяина скота. Поэтому ни один древний памятник не узаконяет принадлежности детей холопов их господам. Но есть статьи в Русской Правде и позднейших памятниках, которые, отправляясь от того положения, что дети рабов принадлежат их господам, разъясняют применение этого правила в некоторых частных случаях.

Русская Правда в статье о вознаграждении опекуна говорит, что опекун, в вознаграждение за свой труд и издержки по прокормлению малолетнего, получает все то, что "пригостит" или добудет в виде процентов на его капитал; самый же капитал он должен возвратить, а также должен возвратить и "плод от челяди и от скота" (III. 129).

От такого же предположения о принадлежности детей раба его господину отправляется и Уложение:

"А который старинный холоп, от кого збежав, женится в бегах на вольной девке или на женке и приживет с тою женою своею дети, и того холопа прежнему его боярину отдати в холопство с женою и с детьми" (XX, 87).

Иное дело несостоятельность должника. Ее последствия сами собой не мыслятся, а потому и нуждаются в определении на случай спора. Уже Русская Правда различает, во-первых, несчастную несостоятельность, возникшую вследствие пожара, наводнения и других не зависящих от воли человека причин, и, во-вторых, несостоятельность по его вине. В первом случае должнику дается рассрочка; во втором он выдается в распоряжение кредитора, которому предоставляется право или продать должника, или оказать ему снисхождение и дать отсрочку.

"Аже который купець, где любо шед с чюжими купами, истопиться, любо рать возметь, ли огнь, то не насилити ему, ни продати его; но како начнеть от лета платити, такоже платить, занеже пагуба от Бога есть, а не виноват есть (III. 66). Аже ли пропиеться или пробиеться, а в безумьи чюжь товар испортить, то како любо тем, чии тот товар, ждуть ли ему, а своя им воля, продадят ли, а своя им воля" (III. 67).

Под "продадят ли" разумеем право кредитора продать несостоятельного должника в рабство. Продажа эта происходила "на торгу" (III. 68).

Но Русская Правда, очевидно, не договаривает. Неоплатным должником может оказаться не только купец, занявший деньги или товар, но и всякое лицо, на которое падает взыскание в силу причиненных его действиями (обидами) убытков. Надо думать, что лица, виновные в убытках, не пользовались льготами, предоставленными несчастным несостоятельным. Они подлежали во всяком случае продаже в рабство.

Этот порядок остается у нас в силе еще в XV веке. Статья Русской Правды, с некоторыми редакционными изменениями, повторяется в Судебнике 1497 г. Несчастная несостоятельность названа там "безхитростной". Такому несостоятельному выдается "полетная грамота". Он платит по ней капитал без процентов. Пропившийся же или иным безумием погубивший товар свой "без напрасньства" (обстоятельства, от воли не зависящие) выдается истцу головою на продажу, по старине.

Судебник 1497 года дополняет Правду и в том отношении, что распространяет тот же порядок и на несостоятельных преступников.

"О татех. А котораго татя поймают с какою татбою ни буди... а не будет оу того татя статка, чем исцево заплатить, ино его бив кнутьем, да исцу его выдать в его гибели головою на продажю..." (10).

Под выдачей головою на продажу надо разуметь предоставление должника в волю кредитора. Кредитор мог или взять его к себе во двор в качестве раба, или продать его. В случае наличности многих кредиторов, если ни один из них не брал себе неоплатного должника на условии удовлетворения остальных, должник продавался на торгу, а кредиторы удовлетворялись из вырученной суммы. Уже Русская Правда определяет порядок такого удовлетворения. Процентная разверстка вырученной из продажи суммы неизвестна нашей древности. Она знала привилегированных кредиторов, которые удовлетворялись первыми и в полной сумме. На первом месте стоял князь, за ним шли гости-чужеземцы, остаток распределялся между местными кредиторами (III. 68, 69).

Московский великий князь Семен Иванович отпускает, между прочим, на волю "людей, кто ми ся будет в вине достал". Под этими, доставшимися за вину, надо разуметь неоплатных должников, заемщиков, татей и пр.

В XVI веке эта старина начинает изменяться. Государство приходит на помощь неоплатным должникам. Еще до издания второго Судебника судьи приговаривают неоплатных должников к выдаче головою не на продажу, а только "до искупа", т.е. до покрытия долга (А. Д. N 10. 1503 г. и N 22. 1547 г.).

В царском Судебнике это уже общее правило для всяких должников, татей и несостоятельных кредиторов (ст. 55, 90).

Правила о выдаче должников до искупа переходят и в Уложение (X, 204, 266 и XX, 39), которое точно определяет, во сколько времени можно отработать известный долг. Мужчина за 5 рублей должен работать год, женщина в год покрывает только 2 р. с половиной. С кредиторов берется порука с записью в том, что они должников своих не убьют и не изувечат (X, 266).

Но возможность для должника сделаться рабом существует и в XVII веке. Выдаче головою до искупа предшествовал правеж. Людей, стоявших на правеже, предоставлялось желающим выкупить, т.е. заплатить за них долг, и их себе взять. На каком праве поступали такие должники во двор лица, уплатившего их долг? Ни один памятник не определяет этого права. Условия перехода должника к третьему лицу предоставляется определять по взаимному соглашению. Это соглашение заносится в "запись", которая и служит основанием для решения споров, могущих возникнуть между неоплатным должником и тем, кто выкупил его с правежа. Если в записи ничего не говорилось о сроке, в течение которого выкупленный должен был служить во дворе лица, заплатившего за него долг, в таком случае судьи, если возникал спор, должны были присуждать должника вечно оставаться в работе.

"А которые люди учнут искати на ком по записям, а в тех записях написано, что они тех людей скупили в долгех с правежу, и тем людем жити у них и у детей их во дворе, служити и женитися, и, женясь потому же служити во дворе, а сколько лет служити, того будет в записи не написано, и тех людей по таким записям отдавати во двор тем людям, кому они на себя такие жилые записи дали, потому что он тое запись дал на себя из воли" (XX, 46).

Таким образом, еще в XVII веке неоплатный долг вел к рабству, но не должника, а третьего лица, уплатившего долг и взявшего бессрочную запись на службу должника. Но это будет рабство не за долг, а по новому основанию, по бессрочной жилой записи. И по существу рабство это будет отличаться от полного. Выкупивший должника едва ли мог отчуждать его.

Наконец, смоленский договор с немцами указывает и еще на один способ установления рабства, это - приговор князя за вину. В готландской редакции читаем:

"Аже розгневаеться князе на своего члвка, и боудете винъват немчицю роусин, а отимьт князе все, женоу и дети оу холъпство, первое платити емоу латинину, а потом князю как любо с своим члвкмь".

В рижской находим такой вариант.

"Аще князь взвержеть гнев на роусина, повелить его разграбити с жоною, с детми, а роусин должон боудет, немчичю напереде взяти, а потом како Бви любо и князю" (Рус. лив. акты. С. 424).

Текст смоленского договора дает возможность пополнить наши представления о практике времен Русской Правды. Преступники не всегда изгонялись, а иногда обращались в холопей князя. Это специальный способ установления княжеского холопства*(57).

Способы прекращения рабства сводятся к очень немногим. Первое место между ними занимает отпущение на волю. Относительно самого порядка освобождения рабов мы знаем очень немного. Рабы освобождались при жизни господ и на случай их смерти. В московское время желавший еще при жизни своей отпустить на волю раба должен был дать ему отпускную грамоту; при выдаче отпускной было в обычае выдавать освобождаемому и старые на него крепости*(58). Согласно с обозначенным выше стремлением московского правительства установить строгий контроль за актами поступления в рабство и порядок выдачи освободительных грамот все более и более получают официальный характер. В XV веке освободительная грамота имела силу, если была вся написана рукой господина (пер. Суд. 18). В противном случае требовалось, чтобы она прошла через руки официальных лиц, которые все получали и особые пошлины за свой труд. Писалась она подьячим или дьяком, подписывалась дьяком и, наконец, скреплялась приложением печати наместника или волостеля, которые имели кормление с судом боярским (Суд. 1497 г. Ст. 17, 20, 42). Так в XV и первой половине XVI века. С половины же XVI в. всякая отпускная должна быть непременно скреплена рукой дьяка и печатью наместника. Право же скреплять отпускные было предоставлено только наместникам и дьякам московским, новгородским и псковским (Суд. цар. 77). Эта крайняя централизация не могла не оказать вредного влияния на московскую практику.

Кроме освобождения через посредство отпускных грамот, встречаемся еще с освобождением в духовных завещаниях. Освобождения в духовных грамотах делаются массами. Умирающие отпускают или всех своих рабов, или только должностных: тиунов, ключников, дьяков и пр. Ни в том, ни в другом случае рабы не перечисляются отдельно, по именам. Так в духовных грамотах князей и частных лиц. Освобождение рабов актом последней воли возникло у нас, конечно, под влиянием духовенства и делалось с целью иметь молельщиков о душе. Как приводились такие распоряжения в исполнение, на это мы не встретили прямых указаний. Можно думать, что в этих случаях душеприказчики и наследники завещателя давали рабам отпускные грамоты от своего имени. На это наводят выражения указа 1597 г. апреля 25-го (А. И. I. N 221, II) и статьи 10 и 65 Уложения главы XX.

В наших памятниках нет указания на то, что вольноотпущенные находились в каких-либо отношениях зависимости к своим прежним господам. С момента отпуска на волю они приобретали все права свободных людей.

В памятниках, с XV века начиная, рабы, бежавшие из плена, признаются свободными.

"А холопа полонит рать татарская, а выбежит не полону, и он слободен, а старому гсдрю не холоп" (Суд. 1497, 56).

Царский Судебник говорит уже не о татарской рати, а о полоне вообще (80). Эти постановления перешли и в Уложение, в котором находим и разрешение некоторых спорных вопросов (XX, 34, 66).

Выше было указано уже (с. 96) на освобождение правительством рабов, которых господа или не кормили в голодные годы, или не женили по достижении ими определенного возраста. Освобождение в этих случаях имело место по особому заявлению раба казначею.

К этим способам Уложение прибавляет два новых. 1) Рабам изменника, отъехавшего из Московского государства, может быть дана воля; но для этого необходим особый государев указ и боярский приговор (XX, 33). 2) Принятие православной веры рабами некрещеных иноземцев. Господам давался за них выкуп в размере 15 рублей за человека (XX, 71).

II. Кабальные холопы

В московских памятниках XVI века встречаемся с новым видом холопства. Этому новому виду усвояется имя "кабальных холопов". Сравнительно со старинными холопами кабальные представляют новость. Но для нас и эта новость есть старина, от которой не осталось ни малейших следов в современной жизни.

Кабальные холопы, как и старинные, не созданы княжескими указами. Они возникли в силу житейской практики. Московские государи нашли их уже существующими. Когда они впервые возникли, этого мы не знаем. Но XVI век есть время регулирования способов установления рабства. В этом веке было регулировано и кабальное холопство.

"Кабала" - слово арабское; означает оно договор купли-продажи (сообщил барон В.Р. Розен). У нас слово это сделалось известно через посредство татар. В татарских официальных документах оно употребляется в смысле заемной расписки (сообщил проф. В.Д. Смирнов). В наших памятниках слово это также имеет значение заемной расписки. Из договора займа (кабала) и возникло кабальное холопство. Появление в нашей практике заемных расписок - кабал никак не может быть старее конца XIII века.

Проценты в старых договорах займа определялись деньгами и натурой. В качестве процентов натурой являлась весьма обыкновенно служба должника. Он обязывался за рост служить во дворе кредитора. Кабала этого рода носила наименование "служилой кабалы". Это был заем на условиях очень тяжких.

Служилой кабалой достигалось почти полное фактическое закрепление должника верителю. Обязываясь служить за рост, должник отдавал в распоряжение кредитора все свои производительные силы. Эта обязательная работа могла быть прекращена только уплатой капитала: но где взять капитал, если проценты платились личной работой? Для уплаты капитала было одно средство - новый заем. Но он едва ли мог быть заключен на лучших условиях. Новый же заем на тех же условиях есть только перемена господина.

Юридически такая зависимость легко уничтожается. Для этого надо только уплатить долг. Но фактически она ведет к полной утрате свободы, так как нет средств к уплате долга.

До половины XVI века кредиторы выговаривали иногда в свою пользу оба вида вознаграждения по одному и тому же долгу. Он обязывали должников своих служить им и, кроме того, платить рост деньгами (Цар. суд. 82). Положение таких должников было еще более тяжкое.

Судебник 1497 г. еще ничего не говорит о кабальных, но они уже существуют. Первое упоминание о них относится к 1481 г. Меньшой брат великого князя Ивана Васильевича, Андрей Васильевич, отпустил в этом году на волю "приказных своих людей, полных холопов и кабальных". В 1509 г. то же делает внук вел. князя, Дмитрий Иванович, а в 1523 г. волоцкий князь Федор Борисович.