§ 4. Праздник детства
Дом Победоносцевых, где прошли детские годы Константина, находился в Хлебном переулке*(43), недалеко от церкви Симеона Столпника. Звон ее колоколов*(44) стал мелодией его детства.
"О, блажен, кому Бог послал тихое детство и юность возле церкви Божией", - восклицал он в одном из писем, написанных на склоне своих лет*(45).Эта небольшая с шатровой колокольней церковь каким-то чудом уцелела в катастрофических событиях ХХ столетия и стоит ныне в начале Нового Арбата, отображая своей неброской красотой вызывающее уродство его зданий*(46).
Церковь Симеона Столпника была построена в 1679 году на месте одноименной деревянной церкви. Окружавшая ее местность была территорией царской слободы: здесь селились мастера, которые обслуживали царский двор (в 1573 г. их было около 500): они и дали названия расположенным здесь переулкам: Столовый, Скатертный, Ножовый и Хлебный.
6 ноября 1801 года в этой церкви тайно повенчались граф Николай Шереметьев и знаменитая актриса крепостного театра Прасковья Жемчугова. В 1816 году здесь венчался писатель С.Т. Аксаков с дочерью суворовского генерала Ольгой Заплатиной. В последние годы своей жизни сюда часто приходил Николай Гоголь, проживавший в доме Толстых на Никитском бульваре. Священник церкви причащал его перед смертью в феврале 1852 года.
Победоносцевы всех своих детей воспитывали в возвышенно-религиозном духе, но особую заботу проявляли относительно младшего сына. Петр Васильевич мог уделить ему больше внимания, поскольку в пору его отрочества пребывал в отставке.
Константин Петрович вспоминал впоследствии о своем детстве как о празднике. "Какую радость пробуждает в душе моей звон колокола к торжественной всенощной нынешнего дня! - писал он 5 апреля 1859 года. - Сколько светлых воспоминаний! Ребенку, только что вышедшему из колыбели, только что начинающему ходить, уже знаком, уже приятен вид вербы.
Ее приносила ему в постель от заутрени старая няня, ею слегка ударяла по одеялу, приговаривая ласковые слова, ее потом отдавала ему, и, еще лежа в своей постельке, долго играл малютка гладкими красными прутьями, сдирая с них ароматную кору и любуясь красивыми бархатными белыми барашками. Весеннее солнце глядит приветливо в окно; оно так и вызывает выпроситься с няней на гулянье под вербами, где так много детей и игрушек. Приходит вечер. Давно уже мальчик осаждал мать неотступными просьбами взять его в церковь, где, по ее же словам, всем так хорошо и весело, где все стоят с вербами и свечами, откуда все возвращаются, встретив Христа, с улыбкою и песнью. И вот, наконец, мать, после нескольких годов упорного отказа, решается взять с собою в церковь дитя свое, Боже мой - какая радость! Мама, когда же зажгут свечки? Спрашивает ребенок, и ждет не дождется желанной минуты. Вот, наконец, пришла она! Мать сама зажгла ему свечку, налепила на вербу и дала ему в руки, и стоит он первое время в каком-то смущении, но в то же время гордый тем, что и он, так же как и все большие, стоит со свечой, и сердце прыгает от волнения. "Молись", шепчет ему мать, "Христос идет". Таинственный трепет ожидания впервые нападает на душу, и точно кажется ребенку, что здесь Христос, о Котором так много говорила ему мать еще нынешним утром. И на другой год, едва подходит весна, он уже нетерпеливо спрашивает у матери: скоро ли вербы? скоро ли вербы? скоро ли вербы? скоро ли пойдем в церковь и зажжем опять свечки? Сладкий трепет чудесного! святое ожидание! Бессознательное чувство радости, обнимающей детскую душу! Знает ли еще вас душа человека, далеко оставившего за собою детство со всей бессознательностью чистых его впечатлений! Счастлив тот, на ком хоть отблеск этого детского чувства отражается поздней порою жизни в церковном празднике Вербного Воскресенья. Стану я в церкви, затеплю свечу свою, возьму в руки пушистую вербу: Боже, зажги святой огонь в душе моей, воскреси в ней юное чувство, как воскресла жизнь весною в моей молодой вербе!"*(47) Очевидно, что Константин Петрович описывал здесь свои собственные детские впечатления, которые жили в нем всю его жизнь."Никогда так сильно не ощущаются в душе моей впечатления детства, никогда так явственно не переносится воображение в отдаленное, цветущее время моей молодости, - писал он 25 декабря 1856 года, - как в дни великих праздников Рождества Христова и святой Пасхи. Это праздники по преимуществу детские, и на них как будто исполняется сила слов Христовых: аще не будете яко дети, не имате внити в царствие Божие. Таков вечер пред Рождеством: вернулся я от всенощной и сижу дома в той же комнате, в которой прошло все мое детство; на том же месте, где стояла колыбель моя, потом моя детская постелька, - стоит теперь мое кресло перед письменным столом. Вот окно, у которого сиживала старуха няня и уговаривала ложиться спать, тогда как спать не хотелось, потому что в душе было волненье - ожиданье чего-то радостного, чего-то торжественного на утро. То не было ожиданье подарков - нет, - чуялось душе точно, что завтра будет день необыкновенный, светлый, радостный, и что-то великое совершаться будет. Бывало, ляжешь, а колокол разбудит тебя перед заутреней, и няня, вставшая, чтобы идти в церковь, опять должна уговаривать ребенка, чтоб заснул. Боже! это же ожидание детских дней ощущаю я в себе и теперь. Как все во мне тихо, как все во мне торжественно! Как все во мне дышит чувством прежних лет, - и с какою духовною алчностью ожидаю я торжественного утра. Это чувство - драгоценнейший дар неба, посылаемый среди мирского шума и суеты взрослым людям, чтоб они живо вспомнили то время, когда были детьми, следовательно, были ближе к Богу и непосредственнее, чем когда-либо принимали от Него жизнь, свет, день, пищу, радость, любовь - и все, чем красен для человека мир Божий"*(48).
Праздник детства закончился для Константина Победоносцева 22 июля 1841 года. В этот день он отправился со своим отцом Петром Васильевичем в Санкт-Петербург, чтобы держать экзамен для поступления в Училище правоведения. В его жизни началась новая и совсем не праздничная эпоха.